Обычный день у Питтов

62‑летний Питт прожил жизнь, которую трудно с чем‑то сравнить. Он входит в один процент одного процента самых больших кинозвезд не только сегодняшнего дня, но, пожалуй, вообще всех времен — по любому критерию, какой ни возьми, включая степень интереса к его персоне. Что он сам обо всём этом думает?

Собаки пытаются вырваться наружу: просовывают морды между его коленями, лезут друг на друга и скребут лапами стеклянную дверь. Питт приоткрыл ее всего на несколько сантиметров и пытается их успокоить.

Вся прихожая сделана из стекла: высокая дверь, а по обе стороны такие же высокие окна, почти стеклянные стены. Поэтому сцену видно целиком. Питт мягко показывает собакам, чтобы те сели, что‑то успокаивающе им говорит, а те носятся у его ног. Затем через щель в двери он кричит мне через подъездную дорожку: «Пару минут они к тебе слегка попристают, а потом оставят в покое».

На нем футболка цвета яичного желтка поверх ярко‑белой футболки, золотистые блестящие брюки‑парашюты и белые кроссовки. Каким‑то образом всё вместе выглядит едва ли не самым крутым нарядом на свете.

В холле два метиса пуделя, Сандей («как мороженое с горячим шоколадным соусом») и Вэнди («имя уже было при ней»), делают ровно то, что обещал Питт. Когти цокают по плитке, пока собаки кружат вокруг, обнюхивают гостя и тяжело дышат. Они воспитанные, а Питт внимательно за ними следит и придерживает за ошейники, чтобы те немного успокоились.

Когда собаки наконец удовлетворяют свое любопытство или просто теряют интерес, Питт протягивает руку и представляется: «Привет! Брэд». Произнося это, он чуть откидывает голову назад, его знаменитые золотистые волосы качаются, и он улыбается той самой улыбкой, от которой невольно думаешь: что он понял об этом мире такого, чего не понял ты?

На кухонном острове размером с небольшую кухню Питт принимается за дело. Разворачивает кусок желтой гауды из магазинной пленки и нарезает почти целиком, аккуратно раскладывая ломтики на доске. Затем то же самое проделывает с куском пармезана. (Позже все будут спрашивать: «Ему кто‑нибудь помогал? Персонал, например?» Нет. Просто Брэд Питт стоял у себя на кухне и резал сыр.)

Он открывает две упаковки крекеров: одни похожи на Wheat Thins, только вкуснее, другие — хрустящие, темно‑коричневые, с сушеной клюквой или чем‑то вроде того. Потом освобождает салями от пластиковой оболочки и тоже нарезает. Снаружи она почти черная, вся в корочке из черного перца.

«На прошлой неделе я резал такую же, отошел буквально на минуту. Возвращаюсь — ничего. Съела всю колбасу, — говорит Питт и кивает в сторону Сандей. — И хоть бы что. А потом я дал вот этой мятную конфету для свежего дыхания, она ей явно была нужна, и тут же повсюду появились дорожки рвоты. Знаете такую, которую особенно трудно отмыть? Как пальчиковые краски?»

Он берет доску с сыром и мясом и корзинку с крекерами и несет их к столу в дальнем конце комнаты. Проходит мимо огромного кухонного острова, уютной зоны отдыха перед включенным газовым камином, затем мимо стеклянных дверей, ведущих на террасу у бассейна. Вокруг него растут пальмы, которые Питт сам купил и велел посадить, «потому что я помешан на деревьях», а дальше раскинулся бесконечный город. Этот дом в Лос‑Анджелесе он купил прошлой осенью. С тех пор провел здесь в общей сложности около трех недель, причем урывками.

«Гостям полагается вид, такое правило», — говорит он, указывая мне на место. Затем достает из холодильника две маленькие бутылки Perrier и вместо салфеток приносит по бумажному полотенцу, потому что понятия не имеет, где они лежат. Следом появляются тарелки: толстая керамика, ярко‑синий цвет и веселый узор из переплетающихся белых линий.

Говорю ему, что меня принимают по‑королевски.

«Обычный день у Питтов», — отвечает он.

Сегодня утром он проснулся сам, без будильника. Во сколько? Питт издает короткий смешок: «Ага!» «Вот именно, это неважно! В этом и роскошь», — говорит он. Немного почитал новости в телефоне, порешал судоку, сходил в зал и как следует пропотел. Потом принял душ и разобрал шкаф.

«Ну, “разобрал”, — уточняет он. — Просто переложил кое‑какое барахло с места на место».

Питт откидывается на спинку стула и снова улыбается: «Да, просто хороший обычный день».

Если бы эта история была про моего соседа или, скажем, про моего шурина Джо, каким бы интересным человеком Джо ни был, вы бы вряд ли дочитали до этого места. Мужчина открывает дверь, успокаивает собак, выкладывает сыр и крекеры. До этого еще немного прибрался в шкафу. Но эта история о Брэде Питте, который входит в один процент одного процента величайших кинозвезд не только сегодня, но и вообще за всю историю, по какому критерию ни оценивай: чистый талант, гонорары, внешность, кассовые сборы, природный магнетизм, общее качество и зрелищность его фильмографии. И, конечно, интерес к его личной жизни. Затянувшийся развод с Анджелиной Джоли, то, что дети с ним не общаются и, как сообщалось, отказались от его фамилии, всё то болезненное, что там происходит. Возможно, вы об этом слышали. И, возможно, отчасти поэтому продолжаете читать.

Когда эффект новизны от зрелища «Брэд Питт раскладывает на столе закуски из супермаркета» проходит, наступает привычная часть такой встречи. У него выходит новый фильм, и, разумеется, именно ради разговора о нем он меня сюда и пригласил. Но оказывается, что этот фильм затрагивает для Питта нечто очень личное. Он о способности выстоять перед лицом отчаяния и цепляться даже за самые крохотные остатки надежды. И когда разговор заходит на эту территорию, вся наша встреча принимает неожиданный оборот. Даже редкий. Я такого не ожидал.

«Помните эпизод “Бивиса и Баттхеда”, где…»

Мы говорим о старении и только что выяснили, что между нами одиннадцать лет разницы. Питту шестьдесят два. Он смеется, и на долю секунды в его голосе слышится Флойд, вечно расслабленный раздолбай из «Настоящей любви», вышедшей больше тридцати лет назад.

«Саму ситуацию уже не помню, но какой‑то человек постарше их отчитывал, а они в ответ просто [голосом Бивиса]: “Ты старый”. [Смеется.] Вот и всё оскорбление!»

Его глаза всё такие же голубые, живые и притягательные, как в том номере мотеля в «Тельме и Луизе», еще до того, как большинство зрителей узнали его имя. Но сейчас ему шестьдесят два. И когда‑то над такими, как он, было еще немало людей постарше: Редфорд, Хэкмен, Ньюман, Дювалл, Сазерленд. «Странное чувство, когда поколение уходит, — говорит Питт, на мгновение отвлекаясь от своих дел. — Над нами всегда был какой‑то успокаивающий слой людей старше. А теперь, когда их не стало, это в каком‑то смысле похоже на потерю родителей. Дальше уже ты сам».

Роберту Редфорду было пятьдесят пять, и он уже считался легендой, когда в 1992 году снял Питта в «Там, где течет река». В 2001‑м они снова встретились в «Шпионских играх» Тони Скотта: «Вот еще один засранец, по которому я страшно скучаю! Он был совершенно уникальным». Сегодня Питт не слишком любит собственную игру в «Реке», где исполнил роль Пола Маклейна, безрассудного младшего брата, который сплавлялся по бурным рекам, встречался с индианками, слишком много играл на деньги и рано погиб. Но именно Питт в итоге перетянул фильм на себя, а три года спустя получил первую номинацию на «Оскар» за роль второго плана в «12 обезьянах» Терри Гиллиама.

«Господи, хочу обратно свои пятьдесят, — говорит он и на секунду внимательно смотрит на меня. — Я бы сделал больше. Пятьдесят с небольшим — потрясающий возраст. Что бы ни было у тебя в голове, вперед. Берись за это. Прямо сейчас».

За свои пятьдесят Питт снялся в одиннадцати фильмах, спродюсировал семнадцать и получил «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана в «Однажды в… Голливуде». И шестой десяток он тоже проводит без особой передышки. Только что закончились два с половиной года почти непрерывной работы, самые долгие в его карьере.

Сначала вышел блокбастер «Формула‑1», за которым последовал продолжительный международный пресс‑тур. Затем Питт один за другим снялся в «Сердце зверя», напряженной истории о мужчине и его собаке, которая выйдет этой осенью и снималась в Новой Зеландии; в новом фильме по сценарию Квентина Тарантино и в постановке Дэвида Финчера, где актер вновь сыграет голливудского каскадера Клиффа Бута, принесшего ему «Оскар»; а всего несколько недель назад завершил работу над «The Riders» (с англ. «Всадники» — прим. ред.), мрачным триллером, премьера которого намечена на следующий год.

Какая актерская игра сводит с ума

Маленькие бутылки Perrier заканчиваются довольно быстро, и я напоминаю Питту, что раньше он предлагал мне вино. На одной из церемоний в 2020 году актер благодарил своего друга Брэдли Купера за помощь в том, чтобы завязать с алкоголем, а прошлым летом подробнее говорил о трезвости в подкасте Дэкса Шепарда. Я спрашиваю, держит ли он вино только для гостей.

«Нет, я… Семь лет вообще не пил. А потом снова начал. — Питт тихо смеется, приподнимает свои знаменитые брови, будто направленные в разные стороны, и поднимает палец. —  Но уже гораздо сдержаннее. Пару раз я переоценил себя и понял: ага, нет, мне это не подходит. Во всяком случае, в больших количествах».

«То есть бокал вина можете себе позволить?»

«Да. Ну… Несколько могу. Но много мне нельзя. К этому приходится подходить профессионально».

К тому же теперь ему нравится утро. Если вечером перебрать, можно проспать прекрасное утро, а это уже не так интересно. Утро интересно, и Питт больше не хочет пропускать ни одно. Даже такое, как сегодня. Из его дома открывается вид на Лос‑Анджелес словно со страниц туристического журнала, но сейчас облака от горизонта до горизонта закрывают синее небо, будто растянутая вата. Для этого времени года такая погода вполне обычна, хотя большинство хозяев наверняка извинились бы за серое небо в день моего визита. Только не Питт. Он смотрит наверх, улыбается и говорит: «Обожаю такую погоду. Она гораздо больше располагает к размышлениям и самоанализу».

Он смотрит вдаль с довольной улыбкой, словно сам построил город и расставил всё так, чтобы получился именно этот вид.

«Красота».

На телевизоре без звука идет чемпионат мира. Парагвай против Германии. Питт время от времени поглядывает вправо, проверяя, что происходит на поле. Вместо звука матча через блютуз играет альбом, который он уже неделю слушает по кругу: «So Help Me God» ( с англ. «Да поможет мне бог» — прим. ред.) певицы и виолончелистки Келси Лу. Музыка сонная, чувственная, а голос Лу словно лента, колышущаяся на ветру. Теплый воздух Лос‑Анджелеса заполняет комнату, собаки спят, и на несколько минут этот обычный хороший день будто выпадает из времени. Питт приносит миску крупных зеленых виноградин, еще мокрых после мытья, и одну за другой снимает их с веточек и закидывает их как попкорн.

На экране парагвайский футболист падает, катится по газону как тряпичная кукла и хватается за ногу с таким видом, будто по ней только что прошлись бензопилой.

«Надо открыть курсы по симуляциям, потому что эти ребята ужасны», — говорит Питт. Он встает и изображает падение: кисти безвольно повисают, ноги заплетаются, лицо искажает преувеличенная, совершенно фальшивая боль: «Это одна из худших актерских работ, которые я видел. Я понимаю, что заработать фол — часть тактики, но, черт, им очень нужна помощь. И начну я с [бразильской звезды] Неймара. На поле он двигается почти как балетный танцовщик, но вот падать ему надо учиться. Я покажу, как правильно продать момент, как играть тоньше и не делать это слишком часто, чтобы всё выглядело правдоподобно. У меня уже целая учебная программа».

Он идет к холодильнику за новой порцией воды, на этот раз достает две маленькие банки грейпфрутовой газировки. Но тему не отпускает.

«Это одна из тех вещей, которые все принимают, хотя никому они не нравятся. Как актерская игра в сороковые, когда женщины постоянно падали в обморок». Он прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и высоким женским голосом восклицает: «Господи!».

Питт относится к актерству примерно так же, как маленький мальчик к бейсболу. Он изучает его, болеет им, по‑настоящему увлечен ремеслом. Когда речь заходит об актере или роли, которые ему особенно понравились, он говорит короткими вспышками восхищения, а в его спокойном хрипловатом голосе появляется почти благоговение. Стоит, например, упомянуть Джеймса Гандольфини, и Питт сразу понижает голос: «Господи, как же он был хорош в “Ограблении казино”», небольшом жестком триллере 2012 года. «Та сцена в отеле. Два дня подряд у меня было ощущение, будто я смотрю на Брандо в его лучшие годы. Я просто наслаждался каждой минутой».

Другим актером, с которым у Питта было больше всего совместных сцен в том фильме, стал Ричард Дженкинс — сдержанный, душевный и невероятно смешной актер.

«Дженкинс! — Питт вскидывает руки, расплывается в улыбке и издает звук, будто только что попробовал лучший пирог в своей жизни. — Тоже один из моих главных любимчиков. Мы сразу подружились. Он никогда не разочаровывает. И он чертовски смешной».

Питт смотрит почти всё. Сам он считает себя скорее зрителем, чем читателем. Исключение — сценарии: и как актеру, и как продюсеру ему приходится читать их очень много. Большинство вечеров он засыпает под какой‑нибудь сериал. Например, «Пингвина» с Колином Фарреллом. Это еще одна роль, которая его впечатлила: «Как ему вообще удалось так играть, когда на лице такой слой грима? Поверьте, через такой грим почти невозможно передать эмоции, а он смог! Плюс хромота, плюс все эти часы в кресле, пока тебе делают весь этот сложный пластический грим. Меня такое сводит с ума. В детстве я часто обжигался ядовитым плющом, особенно лицо и шея, потому что, ну знаете, постоянно лазил где‑то в лесу». Питт морщит лицо и трет шею, будто раздражение появилось прямо сейчас: «Не выношу такого. Я бы не смог».

Ему предлагали роли в стриминговых сериалах, и Питт не исключает, что согласится, если попадется подходящий проект. «Уинслет снялась в паре таких, — говорит он о Кейт Уинслет, с которой лично не знаком, но чьей игрой восхищается. — Она выдала несколько потрясающих работ. “Мейр из Исттауна” — просто ошеломительно. А потом был “Режим”, и это уже настоящее безумие. Она просто идет до конца, понимаете? Обожаю эту самоотдачу. Я сам пытался работать с такой же отдачей, особенно в “The Riders”, последнем фильме, в котором снимался, после того как насмотрелся на Кейт».

Но задолго до выхода «The Riders» зрители увидят Питта в «Сердце зверя», который написал и снял Дэвид Эйр. Эйр также был сценаристом и режиссером «Ярости», где Питт сыграл командира танка в последние месяцы Второй мировой войны, человека, который жил и воевал по собственному кодексу, жестокому и одновременно безоговорочному.

«Сердце зверя» рассказывает о бывшем бойце спецназа, который летит на небольшом самолете над Аляской вместе со своей собакой. Когда‑то она служила с ним в армии как служебный пес. Самолет терпит крушение, и человек с собакой оказываются вдвоем посреди глуши, в десятках километров от кого‑либо. В какой‑то момент через их историю почти призраком, а может, и своеобразным шутом проходит попутчик в исполнении Дж. К. Симмонса: «Дж. К. Симмонс! Еще один великий актер! Чертова “Одержимость”! Какая взрывная работа».

«“Сердце зверя” — это история любви», — говорит Питт.

Когда боль становится общей

Фильм меня тронул. Я говорю ему об этом, потому что это правда. Говорю, что он заставил меня заглянуть в какой‑то далекий уголок собственного сознания и задуматься о том, что мы готовы делать друг для друга. Питт и прекрасная немецкая овчарка, сыгравшая Одина, воплощают каждого, кому хоть раз приходилось решать, что делать, когда делать уже больше нечего. То есть, в конечном счете, всех нас.

«Что это у вас за татуировка?» — Питт наклоняется вперед, разглядывая рисунок на моем левом предплечье.

«Хорошо сделано, — говорит он, видимо, имея в виду работу мастера. — Мне нравится».

«Вот это?»

Я провожу пальцем по татуировке.

«Это мой брат. Его инициалы, записанные морскими сигнальными флагами. Он умер несколько лет назад».

Питт откидывается на спинку стула.

«Ох, черт».

«Майк. Внезапный сердечный приступ. Сорок шесть лет. Он обожал ходить под парусом. Вот поэтому».

«Очень красиво».

«Спасибо».

«И сделано действительно здорово. Можно спросить, сколько времени прошло?»

«Да. Около пяти лет. Чуть больше».

Питт сразу отвечает: «О‑о‑о. Ты как раз подошел к тому моменту, когда это наконец начинает укладываться внутри».

И тут меня словно прошибает. Будто он действительно знает это чувство. Как человек, которому самому знакома потеря.

Внезапно именно таким Питт и предстает. Человеком, который знает, что такое утрата. И на мгновение он только такой. Кинозвезда ровно в той же степени, в какой я писатель, мой шурин Джо — звукорежиссер, а ваш сантехник — сантехник.

Пальцами он держится за край стола и едва заметно качает головой из стороны в сторону. Почти рефлекторное движение, настолько быстрое, что его легко пропустить.

«Хотя даже это звучит слишком слабо. Потеря, пожалуй, самое тяжелое из всего, что способен вынести человек. А одиночество, которое может прийти следом, — самая страшная пытка». Голос у него тот же, каким он недавно говорил «берите свои пятьдесят», но теперь без прежней напористости. Это уже не совет, а скорее истина, которую узнают те, кому довелось через такое пройти.

Питт переводит взгляд на телевизор, хотя матч, кажется, сейчас его совсем не занимает. Потом смотрит в окно на серое небо и снова мне в глаза. «Черт, у тебя пятый год, — говорит он, теперь уже медленно качая головой и всё еще держась за край стола, словно за опору. — Где‑то на пятом году только начинаешь снова дышать».

Дальше разговор блуждает от рака к разводу, от унизительных последствий болезни Альцгеймера к собакам, которых мы когда‑то знали и любили. Питт рассказывает, как встречал в Африке группы женщин, которые широко улыбались, готовили вкусную, сытную еду и наперебой рассказывали смешные истории. Лишь позже он узнал, что большинство из них видели, как у них на глазах убивали отцов и братьев.

Он рассказывает и о своем отце. После смерти матери в прошлом году тот: «Скажем так, лучше уйти первым». Они с отцом регулярно созваниваются, а на следующей неделе Питт собирается навестить его в Миссури. По вечерам они будут сидеть на крыльце, смотреть на светлячков, слушать цикад и говорить о женщине, которой больше нет: «Но мы люди деревенские. В глубины особо не лезем, понимаете? Иногда кто‑нибудь просто скажет одну фразу, которая пробирает до самого сердца, а потом мы как‑то идем дальше».

Недавно Питт говорил одной своей подруге, что порой кажется себе слишком эмоциональным, слишком напряженным. Из‑за этого его может бросать то в ярость, то в бурный восторг, и ему хотелось бы стать спокойнее.

«А она сказала: “Ну да, можешь. Можешь уехать в ашрам и стать более уравновешенным”. Но потом добавила: “Не знаю, я верю в человеческий опыт, а он для меня означает, что я здесь, чтобы прочувствовать всё. Всё до конца. И самые невероятные взлеты, и такие провалы, которые будто душу раздавливают”. И меня это освободило. Я услышал ее и подумал: хватит считать, что со мной из‑за этого что‑то не так».

Одна из собак, спящая у моих ног, шумно выдыхает с долгим, умиротворенным вздохом.

Но эти провалы, что будто раздавливают душу… Не знаю, можно ли ее действительно раздавить, но ощущаться это может именно так. И в такие моменты кажется, что прежних высот уже никогда не будет. Или, точнее, будто они предназначены только другим людям, тем, кто не знает наших падений и не опускался так глубоко.

Я беру кусочек сыра и кладу его на крекер.

Брэд Питт смотрит на меня. Отправляет в рот виноградину. Делает вдох.

Новые пальмы слегка покачиваются на ветру.

«Да, — говорит он. — У меня никогда не было склонности к суициду. Просто это вообще не в моей природе. Если у меня и есть какой‑то недуг, то, наверное, врожденный оптимизм. Он много раз мне помогал, но из‑за него же я порой по глупости шел прямо навстречу грузовику Mack. Или, как любит говорить мой неизменно смешной друг Дэвид Финчер: “Да, для тебя стакан наполовину полон. Только наполовину мочой”. Так вот, о суициде я никогда не думал, кроме одного короткого периода. И тогда я просто… не мог… не видел выхода. Боль настолько давила, что… Я не собирался ничего с собой делать, но мог представить… мог почувствовать холод металла пули в голове, и это ощущалось как облегчение. И я подумал: “А, понятно. Теперь я понимаю”. Понимаю суицид в том смысле, что это просто попытка найти облегчение. Освободиться от боли. Но мне кажется, у нас невероятно сильный инстинкт выживания. И у меня он включился почти сразу. Просто это было…»

Он замолкает, медленно поводит головой, будто пытается нащупать нужные слова.

«Да. В общем, послушайте: всё это чертовски непросто».

Он смотрит прямо на меня.

«И это говорит человек, который выиграл в лотерею».

Только Питт, Джоли и их дети точно знают, что происходит между ними. Есть ее обвинения, есть его молчание, если не считать того, что звучит за закрытыми дверями в присутствии адвокатов и посредников. Но я спрашиваю не столько о самой драме, сколько о ее последствиях. Когда мы говорим о тех моментах, когда боль была настолько невыносимой, что холод металла мог казаться облегчением, речь идет именно об этом?

«О детях?» — спрашиваю я.

Питт наклоняется вперед, опираясь локтем на стол, делает половину вдоха и смотрит на меня через стол. «О семье», — отвечает он.

Он кивает, продолжая смотреть на меня. Я киваю в ответ.

«О семье», — повторяю я. На секунду в комнате что‑то меняется, почти на молекулярном уровне. Будто контакты замкнуло. Как один черно‑белый кадр.

«О семье, — говорит он. — Давайте на этом и остановимся».

Тем временем матч доходит до серии пенальти. У каждой команды по пять ударов. Если после них счет останется равным, начнется игра до первого промаха.

После пяти ударов снова ничья.

«Вот поэтому спорт и прекрасен, — говорит Питт, присев и схватившись за волосы. — Целая жизнь за одну минуту».

На комоде перед телевизором стоят девять небольших чаш. Все разные, но явно из одного набора, каждая слегка несовершенная по‑своему, словно сделанная вручную, и вместе именно поэтому они выглядят идеально. Во время короткой паузы в матче я спрашиваю, не привез ли он их из каких‑нибудь поездок.

«Не‑а. Какое‑то время я увлекался чаем матча и накупил навороченных чаш для нее, — отвечает он, качая головой и разглядывая посуду так, будто давно ее не замечал. — Я всегда ухожу во что‑то с головой. Чем бы ни занимался, отдаюсь полностью».

Не знаю почему, но я спрашиваю, умеет ли он завязывать галстук‑бабочку.

«Э‑э… Нет. И знаете, сколько лет я уже говорю себе: “Надо научиться”? А потом наступает очередное мероприятие, я так и не научился, поэтому просто цепляю готовую бабочку и иду дальше».

«И даже не просите кого‑нибудь вам ее завязать? Просто надеваете готовую?»

«Просто цепляю эту чертову штуку. По‑моему, я ни разу не приходил на церемонию награждения без бабочки на застежке».

«То есть и “Оскар” вы получали в такой?»

«Сто процентов».

Игроки один за другим выходят к точке. Вратари приседают в воротах. Питт ни за кого не болеет, ему всё равно, кто победит, и при этом он ненавидит сам факт, что кто‑то обязательно должен проиграть.

«Ненавижу… Ненавижу…»

Неопознанный интеллект, с которого всё началось

Путешествия по всему миру действительно занимают большую часть жизни Питта. При этом, как он признается, чемоданы он собирает ужасно: может набить целый чемодан вещами и так ни разу его не открыть. Питт рассказывает, что его девушка Инес де Рамон, с которой он уже несколько лет, не только отлично умеет собираться, но еще и аккуратно раскладывает одежду по ящикам гостиничного комода. Сам он, говорит, «учится».

Например, «Сердце зверя» снимали в Новой Зеландии, потому что местные налоговые льготы позволяют заметно снизить расходы. И тут мысли Питта перескакивают на стремительно распространяющееся использование ИИ для создания визуальных эффектов, без которых некоторые фильмы вообще было бы слишком дорого снимать. «Против ИИ сейчас много выступают, но именно он, если использовать его как инструмент, может помочь запускать фильмы среднего бюджета, скажем, от 40 до 90 миллионов долларов», — говорит он.

А я сразу думаю о другой перспективе: использовании ИИ уже не для эффектов, а для замены самих актеров. Можно ли было снять «Сердце зверя» с цифровой версией Питта, как в том ИИ‑ролике, который в декабре кто‑то сделал с его дракой с Томом Крузом на крыше? Питт замолкает и смотрит в потолок.

«Ну, они могли бы получить… Нет, потому что… Хотя всё зависит от того, кто это делает, понимаете? Кто стоит за проектом, кто рассказывает историю, — рассуждает он вслух. — Кто говорит: “Я хочу увидеть от него вот такую эмоцию”, а потом просматривает всё, что выдал ИИ, и уточняет: “Нет, больше вот в эту сторону”, постепенно подгоняя результат. Так что технически могли бы. Но итоговый вариант уже не обязательно отражал бы мои решения, то, что я сам нашел и открыл внутри этой роли.

Посмотрим. Это будет очень интересный эксперимент. Нам сейчас всем говорят, что нужно…»

Он отвлекается и смотрит в окно.

«Тут у меня потрясающие ястребы. Красивые такие. Так вот, сканировать себя. Меня сканируют уже лет двадцать, и я всегда прописывал в контракте, что эти данные принадлежат мне и потом уничтожаются. Надо было сохранять! Все эти годы я всегда требовал всё уничтожить, потому что я параноидальный парнишка из Миссури».

Любопытная мысль: представить Брэда Питта как набор всех эмоций, которые он когда‑либо выражал, и всех движений, которые совершал в прежних фильмах. Особенно если учесть, что настоящий Брэд Питт сейчас как раз ищет то, чего прежде никогда не делал и чего пока нет в условном «алгоритме Питта», словно пытается всё время опережать собственную цифровую копию.

«На днях я услышал песню, сделанную ИИ, и она была чертовски неплоха, — говорит он. — Но в ней чувствовалась повторяемость. Это всё равно не то же самое, что услышать ее голос. Женский голос. Голос живого человека».

Он трет затылок.

«На прошлой неделе я был на концерте в Париже. На сцену вышли Фли и Том Йорк и сыграли песню Марвина Гэя. Вместе с джаз‑бэндом Фли, — говорит Питт и смотрит на меня. — О‑о‑о, это было нечто. Чистая радость».

Питт поднимает палец:

«Вот этого ИИ не сможет».

Новые приключения Клиффа Бута

Питт снова играет Клиффа Бута, голливудского каскадера, который принес ему актерский «Оскар». Фильм выйдет 25 ноября. (Мог бы режиссер Дэвид Финчер собрать эту новую роль Питта с помощью ИИ, используя его игру в «Однажды в… Голливуде», где он уже играл того же персонажа?)

В какой‑то момент казалось, что фильма о Буте вообще не будет. Тарантино давно говорил, что снимет за всю жизнь десять фильмов и уйдет из режиссуры, и именно этот проект должен был стать десятым. Но затем он решил, что на прощание хочет сделать что‑то новое, а не картину, которую можно будет воспринимать как продолжение.

На этом история фильма о Буте вроде бы закончилась.

Но потом Питт задумался: а что, если предложить его Финчеру? Тот уже снимал актера в «Семь», «Бойцовском клубе» и «Загадочной истории Бенджамина Баттона», а за годы совместной работы они стали близкими друзьями. Питт написал Тарантино и спросил, может ли хотя бы показать сценарий Финчеру.

«Квентин дал добро, — говорит Питт, заметно оживляясь по ходу рассказа. — Мы с Финчем летели в самолете, я дал ему сценарий, а к моменту посадки он уже сказал: “Я это снимаю”».

Формально фильм и не продолжение. Скорее «новые приключения…». Я посмотрел первые двадцать четыре минуты в небольшом просмотровом зале в лос‑анджелесском офисе Финчера, и для киномана это настоящий подарок. Убойная режиссура Финчера, первоклассный сценарий Тарантино и Питт, который с одной ухмылкой тащит на себе весь фильм? Снимайте еще.

Сам Питт сравнивает проект не с сиквелом, а с тем типом эпизодического телевидения, на котором, по словам Тарантино, тот вырос: знакомые герои переходят из одного приключения в другое, но каждая история при этом существует сама по себе. «Досье детектива Рокфорда». Джо Мэнникс из «Мэнникса».

«“Прозвища Смит и Джонс” и всё такое, — продолжает перечислять Питт. Этот сериал в жанре вестерн продержался всего пару лет в начале 1970‑х. — Он был основан на “Буче Кэссиди и Санденсе Киде”. Кстати, расскажу забавную историю».

Питт потирает подбородок и улыбается.

«Я обожал “Буча и Санденса”. Посмотрел фильм еще в детском саду, так что, наверное, уже в первом классе подсел на “Прозвища Смит и Джонс”. Может, во втором. Начался второй сезон, и однажды по новостям я узнал, что один из главных актеров покончил с собой. Я был у бабушки в ее маленьком трехкомнатном доме вместе с родителями и ушел в спальню, чтобы тихо поплакать. Не хотел, чтобы они видели мои слезы. Мне было стыдно. Тогда ведь так было не принято. Понимаете? Мальчики и слезы».

Я понимаю, о чем он. Слегка киваю, тоже подперев подбородок рукой.

Love the One You’re With

В последнее время Питт по‑новому смотрит на песню Стивена Стиллза «Love the One You’re With» (с англ. «Полюби ту, что рядом» — прим. ред.). Раньше он ее терпеть не мог: ему казалось, что она предлагает довольствоваться чем‑то меньшим или, по крайней мере, не тем, чего ты на самом деле хотел. Теперь Питт слышит в ней другое: ценить то, что у тебя есть, вместо того чтобы горевать о том, чего нет. Друзей, которые остались рядом. Семью, которая тебя понимает. Людей, которые всё еще здесь. Сам он называет это умением сосредоточиться на хорошем.

Иногда Питт едет в машине и видит людей за столиками кафе: они едят, смеются, выглядят счастливыми и беззаботными. И он чувствует что‑то похожее на зависть. Возможно, думает о своих детях. И наверняка об отце, который в одиночестве бродит по темным комнатам старого дома. Тогда к зависти примешивается что‑то похожее на злость.

На Бога? На мир? На этих беззаботных людей?

«С этим трудно примириться, — говорит он. — Но я снова вернусь к одной мысли: главное, наверное, научиться вмещать в себе и то, и другое. Горе, если ты его пережил, оставляет огромную дыру. Но вместе с ней остается и невероятная красота. Болезненная, но всё‑таки красота».

Один из вопросов заключается в том, что делать человеку, когда он чувствует себя так же, как тот актер из «Прозвища Смит и Джонс», или как сам Питт во время семейных проблем. А подобное, признаем мы это или нет, в какой‑то момент испытывали все. Как из этого выбраться?

«Ух ты», — говорит он и на некоторое время замолкает. Затем продолжает: «Я не думаю об этом как о попытке выбраться. Через это нужно пройти. Пробовать, пробовать, пробовать и пробовать до полного изнеможения, а потом пробовать снова. Я не хочу делать вид, будто не существует момента, когда упираешься в стену. Но однажды я просто проснулся, и день показался чуть солнечнее, а воздух чуть приятнее. Чуть‑чуть, но всё же».

Пока поет Келси Лу, парагвайский футболист одним ударом выбивает Германию из турнира. Сенсация. Разговор постепенно переходит к расписанию, кинопросмотрам и тому, что день уже клонится к вечеру. Питт ищет стикер и ручку, чтобы записать мне свой адрес электронной почты, и бормочет себе под нос: «Да где же…»

И вдруг, словно кто‑то щелкает выключателем, он возвращается к прежней мысли. Ему нужно ее закончить. Питт перестает искать ручку.

«Может, мы вообще смотрим на это неправильно. Возможно, начинать нужно с того, чтобы не пытаться всё контролировать. От этой потребности, от убеждения, что всё должно быть устроено каким‑то определенным образом, что что‑то должно было случиться иначе. Мы пытаемся подчинить реальность себе, силой придать ей нужную форму, хотя это невозможно. Может быть, именно так однажды и просыпаешься, а солнце кажется чуть ярче и воздух чуть приятнее. И это, наверное, и есть принятие».

Я смотрю на маленькие чаши для матчи и слегка киваю. Парагвайские футболисты теперь катаются по траве, обнимаются, кричат от радости. Кажется, один из немцев плачет.

Питт говорит, что сегодня вечером закажет корейское барбекю из ресторана Genwa на бульваре Уилшир. С его слов, там готовят лучше всего. А потом, возможно, что‑нибудь посмотрит.