Днем ранее супруга Замира приготовила ему плов, так что сегодня в узбекском кафе «Однажды в Ташкенте» обходимся без него. Заказываем ассорти: шашлык из телятины, корейку, курицу и люля‑кебаб. К нему берем салат аччик‑чучук и традиционную лепешку. Запиваем ташкентским чаем — хоть что‑то должно помочь ферментам перед столь сытным обедом. Когда приносят еду, Замир успевает похвалить повара еще до первой пробы: уже одни запахи заслуживают комплимента. Тут же предлагает сделать паузу, чтобы к нам могла присоединиться фотограф Арина. Внимания у него хватает и на то, что на столе, и на всех, кто за ним собрался.

В его речи то и дело появляются английские слова: storyteller — рассказчик, travel companion — спутник в путешествиях. За ними: годы совместной работы и разговоров с Бурденом, привычный язык съемок и путешествий. Одна история вызывает в памяти другую, но Замир успевает заметить и остывающую еду, и вопрос, к которому еще хочет вернуться. К концу разговора появляется десерт, к которому он сразу просит две ложки: будем «шерить» — делиться.

В российском выпуске у Виктора Черкашина Тони вспоминает свои юношеские интересы: «Искусство, книги, девушки, гнев, отчуждение» — и довольно сурово отзывается о себе прежнем. В фильме «Тони» мы как раз встречаем этого молодого человека. Что от него осталось в Бурдене, с которым вы познакомились?

Как я помню, он говорил, что не был бы интересен Черкашину в профессиональном смысле — как человек, которого можно завербовать. Попробую восстановить хронологию. Мы познакомились в 2001 году. Тони только начинал осознавать, что его жизнь изменилась: Kitchen Confidential выстрелила, его стали приглашать, появилась первая возможность вести новое шоу о еде и путешествиях.

Он еще не отделился от себя как от повара. Находился на перепутье. Если возвращаться к той встрече, Тони был нигилистом: не принимал ни устройство государства, ни отношения между людьми как нечто само собой разумеющееся. Ему хотелось всё понять через собственный опыт. Я теперь так это объясняю. Отсюда и попытки попробовать запрещенные вещества, и многое другое. Он был в поиске — и, что интересно, этот поиск продолжался.

Любопытство двигало его книгами, программами, отношениями с людьми. Думаю, я оказался ему интересен как своего рода инопланетянин. Человек, похожий на него, но из другого общества: родившийся в СССР, воспитанный на другой культуре. У меня не было доступа ко многому из того, что он знал с подростковых лет: устрицам, джинсам Levi’s, музыке (Стивен Рэй Воэн) и так далее. Мы встретились как два инопланетянина в самом начале его путешествий по миру.

Тогда он был застенчивым, побаивался камеры. Я понадобился ему как спутник, рядом с которым можно почувствовать себя комфортно. Он доверился мне с первого ужина. Моя роль постепенно менялась.

Возвращаясь к Черкашину: Тони не принимал никаких идолов и героев на веру, всегда хотел сам разобраться во всем. По‑моему, вербовать такого человека было бы бесполезно. У него были собственные человеческие устои. Работа на чью‑либо разведку ему была бы неинтересна.

Наши взгляды при этом различались. Он критически относился к капитализму, к эксплуатации людей. Я рассказывал ему о своем советском опыте. После распада СССР вдруг смог из учителя превратиться в независимого продюсера, выбирать, где и над чем работать. Мне казалось, что капитализм дает больше возможностей. А его привлекали страны, в которых общество менялось, — например, Вьетнам. Ему хотелось понять, как эти перемены отражаются на людях.

Поэтому он и выбирал места, куда обычный путешественник, возможно, не решился бы поехать. Позже менялся формат программ, и ему пришлось становиться интервьюером, хотя поначалу он не очень этого хотел. Но журналистом он себя никогда не называл. Предпочитал storyteller — рассказчик. И это очень повлияло на меня самого.

В «Тони» герой мечтает стать писателем и уже охотно представляется им. Почему взрослому Бурдену было ближе слово «рассказчик»? В чем для вас разница между рассказчиком, писателем и журналистом?

Для меня, к сожалению, с журналистикой связан определенный стереотип. Человек получает образование в конкретной стране, с определенным устройством общества, а потом часто оказывается ангажированным. Мне довелось застать людей, которые показывали обе стороны, например, Теда Коппела из Nightline на ABC News. Таких профессионалов я могу пересчитать по пальцам одной руки.

Сейчас я практически не читаю новости: мне кажется, что они подаются в интересах того, кто оплачивает работу журналиста. Люди начинают видеть в журналистике способ разбогатеть. С писательством для меня похожая история: если ты пишешь с целью стать самым продаваемым автором, твоя работа уже становится мне менее интересна.

А рассказчик делится тем, что с ним происходит. Ему не нужно кому‑то угождать, подбирать тему так, чтобы работодателю понравилось ее освещение. В этом больше свободы. Ты не ждешь, что обязательно должен продать историю, заработать, оправдать затраченное время. Делаешь это для удовольствия. Для меня Бурден — гедонист, человек, который жил ради удовольствия. Если это вдруг стало хорошо оплачиваться — прекрасно. Но книги он писал не для того, чтобы они стали бестселлерами.

Не то чтобы ему не нужны были деньги. Я наивно спрашивал: «Тони, ты уже мегазвезда, тебя везде приглашают. Почему не рекламируешь какой‑нибудь бренд?» Он носил определенные джинсы, кожаные куртки; я сам помогал ему покупать Levi’s в Канзас‑Сити.

Он отвечал: «Замир, я не хочу терять аудиторию. Эти люди пришли ко мне, потому что доверяют. Как только начну делать что‑то коммерческое, они разочаруются». Для него это было важно. Когда делаешь что‑то ради денег, связь с поклонниками меняется, перестает быть настоящей.

В нем ничего не было от фейка. В рекламе надо улыбнуться, надеть то, что тебе не всегда нравится, быть управляемым. А он хотел сам управлять процессом. Его шоу было авторским на всех этапах: от идеи и работы с операторами до музыки и озвучивания, когда он своим голосом объединял материал в историю.

Я просил его объяснить, что такое искусство рассказывать истории, с чего мне начать. Он говорил: «В любой истории должны быть начало, середина и конец». Мы часто вспоминали Хемингуэя. Думаю, неслучайно Тони приводил мне его в пример: его привлекала краткость. Бывает, на половине страницы уже есть и герои, и ситуация, из которой можно сделать документальное кино. Для меня такими примерами были рассказы Хемингуэя и О. Генри.

Бурден помог мне стать продюсером собственных фильмов. До встречи с ним я работал по найму: «Замир, вот бюджет, вот история, собери ее». А он сказал, что я могу сам производить кино. Мы с супругой сделали два документальных фильма («Touch‑Line», 2009, и «The Stage Awaits», 2011. — прим. ред.), и я этим очень горжусь. Для меня это был переход количества в качество.

Когда вы знакомили Тони с людьми, могли заранее угадать, с кем у него завяжется разговор?

На уровне интуиции — да. Поэтому он и хотел, чтобы за пределами Америки я занимался еще и поиском мест, героев, организацией съемок. У нас уже возникло взаимопонимание. Продюсер мог дать общие ориентиры: тема, какие‑то типажи, представление о новой истории. А дальше нужно было искать.

Понять страну за 52 минуты сложно. Обычно у нас было шесть‑семь съемочных точек и люди, которые помогали рассказать эту историю. Причем далеко не все они были связаны с едой. Вот я и чувствовал, что, например, в Узбекистане стоит пойти в старую баню — хаммам.

Это было в Самарканде. Баня находилась в плохом состоянии, средств на ремонт не было. Я понимал, что местным неловко ее показывать. Люди вообще не всегда хотят пускать на свою кухню, показывать изнанку жизни: это их личное пространство. Поэтому договориться оказалось непросто.

Мой покойный кузен был режиссером, работал на «Узбекфильме». Я спрашивал: «Неужели у тебя нет знакомых, которые помогли бы нам попасть туда с Бурденом?» Мне был важен сам антураж, возможность понять историю страны через такую традицию, как массаж. Этому подходу я уже успел научиться за первые несколько сюжетов. Мы ведь и о еде узнаем через человека, который ее готовит, через обычаи, обряды. Здесь хотелось показать столь же характерную для страны вещь.

В последний день, когда я уже не знал, что делать, кузен нашел знакомых, которые согласились нас пустить. И тут я погорячился: заранее дал массажисту чаевые, чтобы он увлекся работой, не отвлекался на камеру. Он и увлекся! Сделал из Бурдена золотое руно! Тони испытал и боль, и агонию, а в конце — удовлетворение.

Наверное, именно этот сюжет привел ко мне столько поклонников. Теперь они хотят поехать в Узбекистан и испытать ту самую агонию Бурдена. Он там и кайфовал, и мучился — вся гамма ощущений. В каждой культуре важно найти что‑то ее собственное, настоящее. Никаких искусственных сцен и подстав он бы не принял.

Баня, а затем попытки Тони вам отомстить превратились в целую комедию. А случалось, что ваши приключения выходили из‑под контроля?

Наверное, таким столкновением стала Румыния. Мы хотели снять там мое пятидесятилетие. Я сам выбрал страну и до сих пор не вполне понимаю почему: то ли меня заинтриговал Дракула, то ли хотелось что‑то придумать вокруг Хэллоуина. До этого я бывал там только проездом: самолет из Ирака в Москву задержался в Бухаресте, и мы сидели в транзитном зале. Осталось ощущение недосказанности — хотелось вернуться.

Но за месяц до запланированных съемок умерла моя мама. И Тони поступил как друг. Сказал: «Слушай, тебе, наверное, сейчас не до нас. Давай не будем. Сколько нужно времени — приходи в себя. Мы можем снять это через год». Для задумки ничего принципиально не менялось: тот же конец октября, Хэллоуин, день рождения. Какая разница, что юбилей к тому времени уже прошел? Главное, чтобы сохранилась сама идея. Я согласился. Это было очень важно для меня — он дал мне время.

Однако к моменту поездки я, видимо, всё еще не пришел в себя. Родители ушли с разницей в полгода. Очень тяжелое время.

В одной из сцен местная семья приглашала нас домой. Накануне у нас заглохла машина, я помогал ее толкать и потянул спину. Ассистент продюсера дал мне сильное обезболивающее. Никто не предупредил, что его нельзя сочетать с алкоголем. Всё наложилось, и я выпал из съемочного процесса.

Наутро проснулся с мыслью: «Ну всё, наверное, меня уволят». Но ничего подобного не случилось. Никаких негативных оценок. Тони понимал, что со мной происходит, знал, что я еще переживаю потерю родителей.

Самое интересное произошло после этой поездки. Он вдруг захотел показать мне Америку своими глазами. Почему именно тогда — не знаю, он никогда этого не объяснял. До этого мы путешествовали по знакомому мне миру, бывшим советским республикам, потом была Румыния. А теперь он словно говорил: «Ты пытался открыть мне свой дом. Давай я покажу тебе свой».

В 2009 году мы отправились снимать «Rust Belt» — выпуск о «ржавом поясе», старых промышленных районах США. Теперь можно было сравнивать наши впечатления, спорить. В Баффало, куда Тони меня тогда привез, я подружился со многими людьми. Мы общаемся до сих пор, и теперь там у меня очень много друзей.

В Румынии Тони шутил, что ваши тосты мешают ему поесть. Но за ними ведь стоит способ познакомиться, войти в чужую культуру?

Да, погрузиться в нее. Всё начинается с еды, знакомства, общей трапезы. Есть выражение «breaking bread» — «преломить хлеб», разделить с кем‑то еду. Вот мы оставляем лепешку Арине, чтобы она знала: она часть команды, мы про нее помним.

А «breaking the ice» означает «растопить лед». Для меня первый тост как раз помогает это сделать: познакомиться, поблагодарить хозяев. Так я был воспитан. Через тост человек входит в компанию, в новую культуру.

Тони не сразу к этому привык. Но вспомним Грузию: там он уже сам произносил тосты, потому что понимал, как приятно будет местным людям. Это его больше не пугало.

А перед нашей поездкой в Узбекистан он обозначил несколько запретов: никаких дискотек, никаких танцев, никакого караоке. Я понимал его: сам свободолюбивый человек. Но понимал и другое — для нового опыта, хорошего эпизода иногда нужно выйти из зоны комфорта. Поэтому сказал, что принимаю его условия, но, если для съемок понадобится их нарушить, мы это сделаем. В итоге на свадьбе в Самарканде он танцевал.

Он был очень воспитанным, деликатным человеком. Перед свадьбой переживал: «Замир, а с чем мы придем?» Я тоже не специалист по свадебным подаркам. Спросил у кузена Ахрора, который помогал нам на месте. Это была таджикская свадьба, со своими традициями. Нас отвели на рынок — я до сих пор туда захожу — и помогли выбрать подарок, связанный с будущими детьми.

Тони смущался: «Как‑то неловко сразу говорить про детей. У нас так не принято». А я отвечал: «Назвался груздем — полезай в кузов. А здесь так принято». Он переборол себя и последовал совету.

В фильме Шеф в исполнении Антонио Бандераса приучает Тони отвечать за свою работу. А чего сам Бурден требовал от людей, с которыми снимал передачи?

На моих глазах он из неопытного человека, немного закрытого перед камерой, постепенно стал тем, про кого говорят: «Камера его любит». Это происходило естественно. Он ничего не играл, не подыгрывал.

В фильме молодой Тони просыпает, опаздывает. Мне кажется, первый опыт на кухне помог ему себя организовать. Наверное, этот человек, которого так хорошо сыграл Бандерас, сильно на него повлиял. Кухня — прежде всего организованность, структура. Какими бы пиратами повара ни были, заказы нужно отдавать вовремя, голодные люди ждать не будут. И за качество надо отвечать. Мы о многих таких вещах не задумываемся, пока не познакомимся с профессиональными поварами.

Когда я узнал Тони, главное его требование к команде было простым: все должны приходить вовремя. Что бы ни случилось накануне, это не причина опоздать. По своему опыту работы в российском кино я знал, какой на площадке бывает бардак. И далеко не всегда режиссер или администратор добивается такой организованности: кто, где, когда должен быть.

Тони удалось воспитать группу без штрафов. Люди становились лучше на примере своего лидера, привыкали к тому, чего раньше не делали. Мы росли, подстраиваясь под его ожидания. Получилась команда единомышленников.

Мне довелось участвовать в десяти эпизодах. У Тони было два любимых оператора, они сменяли друг друга: людям нужно отдыхать. Он точно знал, чего хочет от изображения, представлял, как история будет складываться при монтаже. На мой взгляд, это редкий талант.

Несколько раз я присутствовал на озвучивании. Монтажер готовил черновой монтаж, а Тони писал под этот видеоряд текст. Я мог увидеть, как всё соединяется. И музыка имела огромное значение. Он участвовал в создании истории на каждом этапе.

Тони говорил, что русские любят поэзию, литературу, песни и собственные страдания, а потом добавлял: «Может, я чуточку русский — люблю пожаловаться». Что еще вы находили в нем русского?

Начнем с интереса к истории и культуре страны. Честно говоря, я не ожидал такого от повара, который двадцать пять лет провел на кухне. Он спрашивал о вещах, которыми не каждый журналист с гарвардским образованием заинтересуется. Его занимали Достоевский, Сергей Эйзенштейн, монтаж — как человека, который любит и понимает кино.

Уже в первую поездку в Петербург возникла эта связь. Хантер Томпсон (его любимый американский писатель) — условно говоря, американский Достоевский: фатализм, черный юмор, недовольство собой и жизнью. Тони чувствовал, что выбрал Россию неслучайно.

Формальным поводом была кулебяка: всё‑таки шоу о еде. Он хотел восстановить рецепт рыбного пирога, к тому времени уже не слишком известный и популярный у поваров. Но по натуре это был нигилист, бунтарь, человек, который в себе копается, рефлексирует. Думаю, неслучайно он трижды возвращался в Россию. Это был его выбор, я его не уговаривал. Разные сезоны, разные каналы — ему хотелось увидеть перемены через то, что интересно ему самому.

После разговоров за едой, встреч с моими петербургскими друзьями у всех оставалось похожее впечатление: насколько любопытный человек, насколько ему близка русская культура. Такой классический интеллигент, недовольный тем, что происходит в собственной жизни, в обществе, вокруг него. Саркастичный, критически настроенный.

Я всё больше понимаю, что наша связь возникла неслучайно. Ему был интересен я, мне — его восприятие моей культуры. Он иностранец, а ему всё это так близко. Вот такое совпадение в жизни.

На ваше слово «фьюжн» (смешение разных традиций — прим. ред.) Тони однажды ответил: «Я знаю это слово. Мне оно не нравится». При всем его любопытстве случалось, что вам приходилось убеждать его решиться на что‑то новое?

Отличный вопрос. Помните его полет на МиГе в российском выпуске? Перед этим командир летного центра устроил обед, познакомил нас с пилотами, своей командой. Была теория, потом, естественно, всё переросло в застолье. Никто не выпивал.

Но Бурден всё равно подошел ко мне: «Замир, я надеюсь, там действительно чай был?» Зная меня и мои застолья, он сомневался. Спрашивал: «А почему ты со мной не летишь?» В теории можно было организовать и второй самолет, но я понимал, какие это расходы. Объяснил, что по экономическим причинам мы не можем себе этого позволить.

Он смотрел со скепсисом: точно ли вернется невредимым, точно ли пилоты ничего не пили? Такой разговор в духе «кто знает этих русских». Я его успокоил.

Наверное, ему нужно было услышать мою точку зрения. Если я считал, что стоит попробовать (ради хорошего кадра или нового опыта) — он шел на это. Со временем, думаю, уже со второго эпизода, он доверял мне во всем. Поэтому я и занимался организацией наших съемок за пределами США. Румынию мы готовили вместе с его командой продюсеров.

Вы говорили, что Бурден убедил вас: личной свободой и достоинством нельзя торговать. Помните случай, когда вы отказались от компромисса, на который прежде могли бы пойти?

Это связано с журналистикой, с заказными историями. Вспоминаю гибель подлодки «Курск» — и понимаю, что еще до встречи с Тони по‑своему это чувствовал.

Меня нашла англоязычная компания, американская или австралийская, точно не помню. Предлагали сделать сюжет, поговорить с семьями погибших. Я спросил: «Ребята, почему такая узкая тема? Может, возьмем шире — саму трагедию, мнение профессионалов?» Они не скрывали, что их интересует именно критика существующего строя. Подход к истории был определен заранее.

Я отказался. Сказал, что для меня это личная история: погибли мои соотечественники. Еще не было результатов расследования, всё происходило по горячим следам, а от нас уже ждали определенных выводов.

Даже если мне тогда были нужны деньги (я свободный художник, постоянной зарплаты нет), я понял, что есть вещи, которыми не могу торговать. Журналистика для меня не товар.

И вот в этом мы с Бурденом, наверное, сошлись. Твои моральные ценности, то, во что ты веришь, не должны быть продажными. Думаю, это одна из причин, почему мы стали так близки.

Тони убеждал вас написать собственную историю. Что в вашей жизни казалось ему достойным книги, а вам самому — совершенно обыкновенным?

Наверное, поэтому у меня и ушло тринадцать лет на окончательную версию: нужно было понять, что выбрать. Меня сразу напугало слово «мемуары». Мемуары — это когда ты подводишь итоги, а я тогда к этому не был готов.

Тони сказал: если ему понравится, он напишет предисловие и начнет рассказывать о книге в своих соцсетях. А там миллионы людей. Это большая ответственность: нужно, чтобы было интересно не только мне. Я думал, какие истории выбрать, чтобы они прежде всего заинтересовали его. Я писал для него, зная его интересы и любопытство.

Мое советское детство, естественно, было одной из самых любопытных тем. Уже потом я увидел это по отзывам. К сожалению, когда я закончил, Тони не было в живых. Его мнения я не услышу. Надеюсь, когда‑нибудь мы встретимся и обсудим книгу.

Мне стало важно, что скажут люди, которые узнали меня через его шоу. Им было интересно прочитать о жизни, которую они в силу возраста мало где могли увидеть. Когда распался СССР, мне было тридцать четыре. По сути, половина моей жизни прошла там.

Книга называется «The Fixer and the Chef: My Adventures with and Without Anthony Bourdain». Мне показалось, что это хорошо передает наши отношения. В ней есть и то, что я пережил еще до знакомства с ним. Например, моя студенческая стажировка в Ираке. Бурден с удовольствием слушал эти истории, поэтому они, естественно, вошли в книгу.

Есть и глава о начале моей работы в документальном кино, о России девяностых. Тогда у документалистов был доступ практически везде, и истории попадались фантастические. Для меня это было начало нового пути.

Я по крупицам собирал то, что могло заинтересовать Тони и лично, и профессионально. В итоге получилось восемь глав. Книга вышла на английском: там моя аудитория, а с соавтором нам было удобнее работать именно так. Это не значит, что я игнорирую русский язык. Просто Тони подтолкнул меня к этой работе, и такой формат сложился естественно.

В «Тони» Провинстаун становится местом, где герой лучше понимает себя, встречает людей, рядом с которыми меняется. Что стало вашим Провинстауном — местом или событием, после которого вы почувствовали себя другим человеком?

Если говорить о взрослении, о котором, собственно, и фильм, — это Ирак. Я уехал туда романтическим студентом. Учился на четвертом курсе педагогического вуза, когда «Технопромэкспорту» вдруг понадобились переводчики английского. До этого у нас такой практики не было. Пятерых ребят с нашего курса отправили на год в развивающиеся страны. Я попал в Ирак и считаю, что мне повезло: это был очень интересный опыт.

А через полгода началась война с Ираном. Налеты, настоящие жертвы. Мы находились на севере Ирака, в Курдистане, при гидроэлектростанции, построенной СССР и Югославией. Я работал с четырьмя инженерами — людьми старше моего отца. Нужно было учиться строить с ними отношения.

Вокруг консервативная мусульманская страна, множество ограничений. Ни привычного общения, ни телевизора, практически никакой связи с внешним миром. На станции — коллеги‑мусульмане, а нас всего пятеро. Психологически это было непросто.

Именно там старшие товарищи научили меня самогоноварению. Из продуктов — вода, сахар; инженеры быстро собрали небольшой аппарат. Так мы осваивались в этих условиях. Эти истории тоже очень нравились Бурдену.

Из‑за войны пришлось остаться на второй год. Меня отпустили только на госэкзамены. Я вернулся уже профессиональным переводчиком, с другой зарплатой и другим статусом. Этот опыт и помог мне стать взрослым.

А девиз Бурдена «Будь путешественником, а не туристом» — он настолько во мне глубоко. Куда бы я ни ехал: с женой, друзьями, семьей — стараюсь выбирать места, которые можно понять через людей. Попасть к ним домой, поговорить. Я готовлюсь к таким поездкам. Не помню, чтобы с середины двухтысячных мы куда‑то ездили организованной группой.

У Тони была мысль о барбекю как о шаге к миру. Это метафора. Представьте сам процесс: мясо часами маринуется — восемь часов, иногда двенадцать, у всех по‑разному. Люди проводят это время вместе, а потом вместе едят. Особенно в Америке, на Среднем Западе, где такая культура барбекю. Ты находишься в этой атмосфере, в обществе этих людей. Сколько историй за это время узнаешь! То же самое и шашлык.

Мой брат — замечательный домашний повар. У него собственный рецепт маринада, друзья что‑то записывают, все общаются. Вот такие простые удовольствия: готовить, есть, произносить тосты — помогают быстро сблизиться людям разного возраста, разного опыта.

Об этом человеческом общении Бурден говорил в книгах и передачах. Теперь я как его последователь пытаюсь продолжать это дело. Наверное, моя миссия — сближать людей и культуры, затрачивая как можно меньше времени и денег. Иногда и далеко уезжать не нужно: интересные люди живут рядом, под Уфой или в Подмосковье. Чем дальше от большого города, тем интереснее.