Ты играешь Энтони Бурдена до того, как он стал тем, кем он стал, — без громкого бэкграунда, без штампов в паспорте и без телевизионной харизмы. Просто обычного 19‑летнего парня, которого случайно занесло на кухню. На что ты опирался, чтобы понять, каким мог быть Бурден в этом возрасте?

Для нас, и особенно для Мэтта (Мэтт Джонсон, режиссер фильма. — Прим. ред.), все началось с тотального погружения в материал. Мэтт прочитал все, что написал Бурден, все, что было написано о нем, и начал вытаскивать оттуда истории — те, которые Бурден рассказывал о себе сам или которые удалось получить от первоисточников, от его близкого окружения. Все, что происходило с ним с 15 до 30 с лишним лет, Мэтт собрал и уложил в одно лето. И даже при том, что я играл его в одном конкретном возрасте, этот период дает так много понимания о его природе. Особенно люди и наставники, которых он описывает. Ты читала Kitchen Confidential («О еде: строго конфиденциально», автобиографическая книга Энтони Бурдена. — Прим. ред.) — наверняка помнишь главу про Бигфута, одного из его первых боссов в Нью‑Йорке. То, как Бурден его описывает, почти целиком перешло на персонажа Антонио Бандераса (этот персонаж — шеф и наставник Бурдена в фильме. — Прим. ред.).

Бурден описывал себя в 19 лет как «избалованного, несчастного, нарциссичного и саморазрушительного болвана». Такой герой не вызывает ни капли сожаления. Как у тебя получилось оправдать его и заставить зрителя за него переживать?

Это было непросто. Настоящий вызов. Главный вопрос, который мы с Мэттом постоянно задавали себе: где в этом фильме тот момент, когда начинаешь себя с этим человеком соотносить, когда хочешь, чтобы он победил? Потому что вначале он редкостный засранец — и так на протяжении большей части истории.

Я думал об этом так: нужно было изучить сначала себя и ответить себе честно на вопросы: какие ужасные вещи я делал в жизни? что скрывал? как обращался с людьми? И что это говорит обо мне — это действительно я и мои истинные черты? Нет. Если честно смотреть на свое поведение, то это все — эмоциональные реакции, импульс на что‑то очень настоящее, через что проходят многие. В какой форме это выходит наружу, может быть очень некрасивым. Но по мере развития сюжета, мы видим, кто на самом деле Тони. Когда большую часть фильма ты вынужден быть отрицательным героем, нужно постоянно себе напоминать: я веду себя так, потому что боюсь показать, что на самом деле происходит внутри. И мне кажется, многие сталкивались с подобным и смогут узнать в этом себя.

Для тебя Тони отрицательный персонаж или положительный?

Наверное, и то и другое. Люди знают Бурдена как свободного духом человека мира, открытого ко всему. Но он при этом убежденный пессимист. Вот это в нем жило, даже когда он становился старше. Что‑то, от чего он так и не смог избавиться.

Ты много говорил о Мэтте Джонсоне. Когда тебе предложили эту роль, ты сразу почувствовал, что это твой режиссер? И как складывались ваши отношения с ним на площадке: мог ли ты привносить что‑то свое?

Нам с Мэттом повезло. Стоит отметить, что у нас было крайне мало съемочных дней, всего 20 или 25 смен на весь фильм, представляешь? Мы с Мэттом познакомились два с половиной года назад и начали говорить о фильме еще до того, как приступили к съемкам. Целый год звонки, встречи в Нью‑Йорке, разговоры о сценарии, о том, как я вижу роль, как он видит это у себя в голове… К моменту, когда мы вышли на площадку, у нас было взаимопонимание. Мы работали в одном направлении, держались друг за друга и поддерживали. Это правда очень ценно.

Изменил ли этот фильм твое отношение к еде и готовке? И в какую сторону?

Смотри, в моей жизни приключилась вот такая штука. Когда ты постоянно варишься в каком‑то определенном месте, тебя это начинает отталкивать. В подростковом возрасте я работал в пекарне — и до сих пор не могу есть пончики. В свое время я сделал их тысячи, и теперь у меня физическая реакция на их запах. Да, по‑прежнему хожу в рестораны, но то, как мы изображали кухню в фильме, — я бы точно не пошел есть туда. Крахмал в трусах и лобстеры, плавающие во всякой дряни. Безумие!

Кем для Тони становится команда кухни?

Это его наставники. Все, что Бурден описывал в своей книге, мы попытались воплотить через команду кухни: Ставроса, Лео, Антонио. И в каком‑то смысле в них больше Бурдена, чем в моем персонаже. Когда мы видим его взрослым, ему за сорок, он сформировавшийся человек, у него за плечами опыт. А здесь я чистый лист, на котором все вокруг оставляет отпечатки. Шеф и хаос этих взаимоотношений — вот что формирует Тони. Это татуированный тип в серьгах, который курит на кухне, — и при этом делается все с полной самоотдачей и профессионально. У моего персонажа этого еще нет. Но у этих людей есть. Вот так он становится тем, кем становится.

Что, по‑твоему, сам Бурден сказал бы, посмотрев этот фильм?

Это очень сложный вопрос, даже не знаю. У Бурдена всегда были сложные отношения с публичностью, с тем, что о нем говорят. Когда мы с Мэттом думали об этом, мы рассуждали так: если кто‑то снимает фильм о тебе в молодости, ты бы хотел, чтобы это было показано так, как ты сам хотел бы это помнить. Мы знаем, какое кино любил Бурден — спагетти‑вестерны и экшен. Поэтому решили: пусть в фильме они угоняют машину и носятся на ней по Провинстауну. Этого на самом деле не было, но я уверен, Бурдену понравилось бы, что в фильме о нем угоняют тачку и просто несутся по городу.

Этот фильм — о лете, которое сделало Бурдена тем, кем он стал. Было ли такое лето в твоей жизни?

У меня было много всяких безумных летних историй, когда я влипал в неприятности. Не уверен, было ли что‑то конкретное — один момент или одно лето, которое изменило все. Наверное, когда я в 15‑16 впервые попробовал алкоголь и вещи похуже. (Смеется.) Но какое именно лето, не скажу. Такое лето точно было в жизни каждого, я уверен. 

В конце я призналась Доминику, что фильм получился таким насыщенным — ароматным в буквальном смысле, — что к финалу мне захотелось надеть фартук, выбрать лучших лобстеров и готовить с ними плечом к плечу, чувствуя всю эту атмосферу.

«Спасибо, — сказал он и улыбнулся. — Это очень мило с твоей стороны».