Поэтому Мэтт Джонсон («Кто убил BlackBerry», «Гаденыши»), режиссер фильма, решается на хитрый (и единственный верный) ход: он берет человека до возникновения легендарного, знакового образа. Любопытная деталь – до работы над фильмом ни сам Джонсон, ни сыгравший Тони Доминик Сесса, хорошо знакомый по «Оставленным» и «Иллюзии обмана 3», практически не интересовались Бурденом и не относились к нему как к культурной иконе. Возможно, фильму это сыграло на руку.

Всё начинается летом 1975‑го. 19‑летний Тони пытается заболтать преподавателей Вассарского колледжа и получить писательскую стипендию, но терпит неудачу. Звонят на домашний телефон, сообщают, что выбрали другого кандидата. Тони вешает трубку, а вместе с тем и лапшу на уши родителям и Нэнси – девушке, к которой совсем недавно подкатывал в баре, тоже успев похвастаться полученным грантом. После этой неприятной новости попадает под раздачу плакат с Брюсом Ли в его комнате. Тони крадет родительскую наличку, еще берет с собой… нунчаки, и отправляется за Нэнси в Провинстаун, курортный городок на полуострове Кейп‑Код, где та проводит лето.

Но вот беда: выясняется, что парень у Нэнси всё‑таки есть, а после пьяной выходки Тони вышвыривают из бара. Наутро его бумажник размахивает пустыми крыльями. Четкого плана теперь нет, но огромных амбиций? Их есть у него. Он врет, провоцирует, сочиняет и, что самое страшное, всё равно предстает нам таким обаятельным трикстером. Сам‑то фильм открывается реальной цитатой Бурдена: «Откровенно говоря, я был избалованным, несчастным, самовлюбленным, склонным к саморазрушению и бестолковым молодым лоботрясом, которому давно было пора хорошенько всыпать». И важно, что Сесса не играет «миниатюрного Энтони Бурдена». Он играет человека, который отчаянно изображает более интересного человека, чем является – пока что.

Но в чём ему не откажешь, так это в любопытстве к жизни — в том, насколько она ему интересна. Он интуитивно тянется к людям, которые кажутся опытнее и свободнее его самого. Личность Тони еще даже не добралась до черновика, поэтому он охотно подсматривает, из чего сотканы чужие портреты. Возможно, именно поэтому Провинстаун оказывается для него идеальным местом.

Много лет спустя Бурден вернется в Массачусетс уже с камерой «Неизведанных краев» и вспомнит эти места с непривычной для себя нежностью: «Обожаю пляжи. Тут я впервые попробовал всё: не сомневайтесь, всё происходило на пляже. Я то страдал от любви, то радовался ей – как может только молодой парень. Здесь я провел счастливое лето в начале 70‑х». Мэтт Джонсон приехал сюда примерно за два месяца до съемок, разговаривал с людьми, которые знали Бурдена, собирал истории и снимал в настоящих заведениях, связанных с его молодостью. И режиссер поэтично называл город «краем земли» – самой дальней точкой, до которой можно добраться, не покидая Америки.

Картинка здесь словно слегка выгорела на солнце – как товар на витрине приморского киоска, который пролежал там всё лето. Джонсон и оператор Майкл Бауман («Битва за битвой», «Монстры») снимали на винтажную оптику Panavision, соединяя мягкую фактуру кино 70‑х с почти документальным, интимным наблюдением: камера часто задерживается на лицах, неловких паузах и случайных реакциях. Поэтому солнечный Провинстаун предстает местом, воспоминанием, в котором люди живут, работают, потеют и ругаются. 

Музыка работает примерно так же: мечется от грязноватой энергии The Stooges к мечтательному Brian Eno и танцевальному Kool & The Gang. То панк и кухонный беспредел, то ленивая меланхолия в конце дня – саундтрек постоянно напоминает, что это история пускай и одного, но очень длинного лета.

Первым открытием становится кухня. Где шумно и тесно, где бешеный ритм и много мата (буквально, слово «f*ck» звучит почти так же часто, как в игре «Mafia II»). Здесь царит управляемый хаос в лучших традициях «Медведя». Тони здесь пока никто: мойщик посуды, который только учится открывать устрицы, пытаясь хотя бы не тормозить остальных. Он быстро обзаводится новой компанией. Особенно выделяется Сэл в исполнении Лео Вудалла («Белый лотос», «Владимир») – агрессивный и самоуверенный раздолбай, что отмечает зарубкой на двери каждую новую девушку, с которой переспал, а рабочую смену способен пережить лишь с помощью совершенно неприличной дозы волшебного порошка. 

И в качестве контраста – спокойный Шеф в исполнении Антонио Бандераса («Зорро», «Кожа, в которой я живу»), который полагается на дисциплину и Бога. Не случайно у него висит портрет Франсуа Вателя – знаменитого французского кулинара, который бросился на шпагу, решив, что трапеза для Людовика XIV оказалась неидеальной из‑за поданной не вовремя рыбы. Для Шефа это не столько мрачная легенда, сколько образ преданности профессии, серьезного отношения к ней. И вот Тони оказывается аккурат меж двух огней этой новой жизни: соблазнительного хаоса Сэла и почти религиозной дисциплины Шефа. Первый ему по духу гораздо ближе, зато второй постепенно начинает менять его.

Фигура Шефа хороша тем, что является почти полной (пускай и слегка пошловатой) противоположностью фигуры Тони. Последний не перестает говорить о том, кем хочет быть, – Шеф практически ничего не говорит о том, кто он такой. Один пытается построить личность на громких словах, другой уже давно построил ее на ежедневной работе, дисциплине.

И кухня для него становится первым миром, который хочется «прочитать»: кто здесь главный, кто сколько работает, а кто сколько болтает. О чем люди говорят после смены, чем хвастаются, а чего стыдятся. Пока что, правда, до великих наблюдений еще далеко. Тони моет горы посуды и учится открывать устрицы. Те самые, которые еще ребенком во Франции впервые заставили его почувствовать, что еда может быть чем‑то большим, чем просто способом наесться.

Далее мы натыкаемся на особенность не столько фильма, сколько жанра байопика в принципе: мы‑то уже знаем, чем всё это закончится. Посудомойщик станет Энтони Бурденом, наблюдения за людьми – первыми сюжетами «Неизведанных краев». Случайности превращаются в подсказки, что ли. Парадоксально, но фильм едва ли не лучше работает, если на время забыть фамилию его героя. Тогда перед нами не будущий Энтони Бурден, а просто самовлюбленный парнишка, который случайно нашел работу, компанию и занятие интереснее прежних планов. И тут возникает немного неудобный вопрос: если имя Бурдена фильму почти не требуется драматургически, почему без него этот фильм, вероятно, вообще бы не существовал? Вопрос риторический (и ворчливый).

Впрочем, если уж и хочется поворчать, то скорее по другому поводу. Фильм с первых секунд честно предупреждает, с кем нам предстоит провести полтора с лишним часа, и не особенно щадит героя: Тони врет, напивается, принимает запрещенные вещества, получает по морде и вообще регулярно ведет себя как человек, «которому давно было пора хорошенько всыпать». Вся эта грязь снята местами очень уж нежно. Но Джонсон захотел сделать вот так. Снять более привычное летнее coming‑of‑age кино (с англ. «история взросления» – прим. ред.). 

Его «Тони» достаточно смел, чтобы показать молодого Бурдена мудаком, но слишком добр, чтобы позволить ему мудаком остаться. Как будто жизненный опыт слишком аккуратно завернут. Пусть так и будет. Немного показалось, что в этом «Тони» невольно рифмуется с «Марти Великолепным»: оба фильма берут реальную фигуру, смешивают биографию с выдумкой и ловят героя еще до того, как он окончательно превратился в собственный миф. Только Марти своими несовершенствами отталкивает меня до самого финала, а стараниями того же Джонсона к Тони испытываю больше нежности.

Очень кстати тут Шеф, который приносит в «Тони» больше всего тепла. Бандерас здесь не слишком экспрессивен: это человек, которому не нужно повышать свой глубокий бархатистый голос, чтобы защитить авторитет. Пока Тони без конца примеряет на себя разные версии взрослого мужчины, Шеф просто существует внутри давно выстроенной системы координат: работа, дисциплина, вера, ответственность.

Очевидно, его отношение к Тони постепенно становится почти отцовским. Шеф замечает в нем даже не талант, а возможность стать серьезнее, чем тот пока способен представить. В одном из своих интервью Джонсон описывал эту линию как путь от снисходительного отца к тому, кто наконец начинает чего‑то от сына требовать: я даю работу и ночлег, учу, наставляю и только потом начинаю ждать от тебя большего. Тони впервые встречает взрослого, которого хочется не просто впечатлить, а заслужить его уважение. 

Байопик «Тони» всё‑таки важнее воспринимать не как историю происхождения легенды, а как историю одного лета, которое само еще не знает, насколько важным окажется. В нем есть море, соль, выпивка, разбитые носы, вскрытые устрицы, поздние посиделки и жаркая кухня, где прикалываются, матерятся, ночью отстреливают рыбу, а утром ее готовят. И каким‑то боком успевают кормить людей. Доминик Сесса хороший: такой голодный, любопытный, в солнечных лучах сутулится. Еще не знает, что впереди – и мы притворяемся, что тоже.

Возможно, Джонсон нашел единственный способ хотя бы приблизиться к человеку, который давно всё рассказал о себе сам: он застал его в тот момент, когда Энтони Бурдена еще не было. Был только Тони. Или «Тони».