Энн Хэтэуэй заранее прислала мне «домашку». Это письмо футболиста Габриэла Жезуса из «Арсенала», опубликованное в декабре в The Players’ Tribune. В нем он рассказывал, как восстанавливался после тяжелой травмы передней крестообразной связки, из‑за которой пропустил почти весь год. Жезус писал, что выдержать долгую и мучительную реабилитацию ему помогли отцовство и способность быть здесь и сейчас рядом с маленькими детьми. А еще — что после всего пережитого он почувствовал себя сильнее и благодарнее, чем когда‑либо.

Хэтэуэй и ее семья — большие болельщики «Арсенала». В детстве она и сама играла в футбол. Письмо Жезуса разошлось по их семейному чату, и она попросила меня прочитать его до нашей встречи. Ее очень зацепила мысль о том, что жизнь можно принимать во всей ее сложности, со всеми острыми углами, и позволять этому опыту влиять на твою работу. А иногда — даже делать ее глубже.

«Мне близка идея, что в каждом моменте есть возможность, даже если этот момент трудный и на первый взгляд похож на кризис, — говорит Хэтэуэй, когда мы встречаемся на следующий день. — Я уже большую часть жизни иду по этому пути как актриса и всегда делю его на две части. В первой для самой жизни просто не оставалось места».

Под первой частью, как я понимаю, она имеет в виду тот период, когда стремительно неслась вверх по голливудской траектории: не оглядываясь, почти на ракетной скорости. Она стала одной из самых разносторонних актрис своего поколения и очень рано оказалась в положении человека, которого знают буквально все. Вторая часть связана с материнством, рассудительностью и тем, чтобы смотреть на мир шире: в жизни появилось место впустить больше самой жизни и по‑настоящему в ней присутствовать. Сейчас, говорит Хэтэуэй, она «оказалась в другом месте» и «ищет гармонию между этими двумя частями».

По сути, Хэтэуэй говорит и о балансе между работой и личной жизнью — теме, которую актрисам задавали десятилетиями, тогда как их коллег‑мужчин почти никогда о таком не спрашивали. Возможно, эта идея достигла своего пика — или дна, смотря как посмотреть, — в 2013 году, когда Шерил Сэндберг призвала женщин «действовать смелее» и уверяла, что они могут «получить всё». На практике это чаще всего означало семью, карьеру на полной скорости и хроническое ощущение, что ни с тем ни с другим ты не справляешься достаточно хорошо. Какое‑то время все будто соглашались, что именно так и должно быть.

Иными словами, это очень миллениальская тема для очень миллениальской — возможно, даже самой миллениальской — кинозвезды. Тем более сейчас, когда она вернулась к своей самой миллениальской роли: упрямой, живой и неунывающей Андреа Сакс в долгожданном фильме «Дьявол носит Prada 2».

Мы с Хэтэуэй сидим в дальней комнате ресторана при нью‑йоркском отеле The Mark. До праздников остается совсем немного. Роскошное заведение в Верхнем Ист‑Сайде украшено со вкусом: праздничная зелень, красные ленты — ничего чрезмерно блестящего. Я прихожу заранее и невольно слышу, как пары за соседним столом выясняют, что все они проведут Рождество в Санкт‑Морице.

«Когда я знаю, что действительно много работаю, мне проще принимать себя».

У меня возникает ощущение, что место, где мы сидим, уже не раз становилось декорацией для подобных журнальных интервью со знаменитостями. Хэтэуэй появляется в ресторане в черном топе, черных брюках и темных очках. Длинные блестящие волосы распущены. Во всяком случае для меня она выглядит именно так, как и должна выглядеть мегазвезда. Но она садится напротив, спиной к залу, и, кажется, никто ее не замечает до самого момента, когда мы встаем, чтобы уйти. Вблизи ее лицо почему‑то кажется еще более прекрасным. Широко посаженные выразительные глаза и пухлые губы, которые на экране работают так ярко, что с такого расстояния выглядят почти хрупкими.

Прошло двадцать лет с тех пор, как Хэтэуэй сыграла в первом фильме «Дьявол носит Prada». Ее героиня, недавняя выпускница с серьезными журналистскими амбициями, устраивается ассистенткой к властному главному редактору вымышленного модного журнала Runway Миранде Пристли. Эту роль Мэрил Стрип сыграла так, что образ давно разошелся на мемы (к слову, у нас есть и отдельный материал — перевод совместного интервью Мэрил Стрип и Анны Винтур для Vogue, где они обсуждают власть, моду и возвращение Миранды). При этом сама Андреа сначала смотрит на моду свысока и считает ее чем‑то легкомысленным. Фильм превратил ее в святую покровительницу искренних миллениальских амбиций. И теперь Хэтэуэй возвращается к Андреа Сакс в момент, когда и она сама, и культура вокруг уже переросли фантазию о том, что можно «успеть всё».

Сейчас Хэтэуэй 43 года. Они с ее мужем, продюсером Адамом Шульманом, женаты уже 13 лет и воспитывают двух сыновей, шести и десяти лет. На ее счету около 50 фильмов: от романтической драмы «Любовь и другие лекарства» и комедийного хита «Война невест» до более камерных проектов вроде «Иди ко мне, детка» и «Моей девушки — монстра», которую она сама недавно назвала фильмом из категории «никто не видел». Есть среди этих работ и большие блокбастеры, и картины, высоко оцененные критиками. Одна из них, «Отверженные» 2012 года, принесла ей «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана — за Фантину. Хэтэуэй рассказывает, что в последние годы сознательно старалась перестать жить как «человек в постоянном стрессе». Примерно в тот же период она решила отказаться от алкоголя. 

«Раньше у меня была очень жесткая концентрация. Бескомпромиссная, непрерывная, — говорит Хэтэуэй. — А теперь я уже не могу объяснить вам, как выглядит жизнь без детей. Дети всё время тебя прерывают». Баланс, объясняет она, слишком хрупкая идея. «Мы с подругами много об этом говорим, и, честно говоря, сама концепция баланса нас скорее подавляет, — говорит она. — Если вес смещается в одну сторону, тебе нужно срочно подбрасывать что‑то с другой. И мы чувствуем, что это не делает нас устойчивее, а только сильнее закручивает». Гармония, по мнению Хэтэуэй, звучит мягче: «Мы говорим: “Мы стремимся привести свою жизнь в гармонию”».

Мир журналов, на фоне которого разворачивается первый фильм «Дьявол носит Prada», глянцевый и ослепительно красивый. У главного редактора сразу несколько ассистенток, и все они каким‑то образом с ног до головы в Chanel и, конечно, Prada. Действие сиквела происходит уже в современном медийном ландшафте. И по собственному опыту я знаю, что он резко отличается от того, каким был в 2006 году. Андреа Сакс вернулась в Runway как редактор отдела больших материалов. Обычно именно этот человек отвечает за главные истории номера — вроде той, которую вы читаете сейчас.

«Мне кажется, я была для всех чем‑то вроде няньки. Мы взрослели вместе».

«Герои, очевидно, продвинулись в карьере на двадцать лет вперед и находятся совсем в других точках. Да и мир медиа теперь совсем другой, — говорит режиссер фильма Дэвид Фрэнкел. — У Андреа была журналистская карьера, которая во многом отражает опыт сегодняшних людей в этой профессии». Если это так, значит, Андреа пережила множество волн сокращений. И если первый «Дьявол носит Prada» был историей взросления с настолько желанной сценой преображения, что она вдохновила целые армии людей идти работать в моду, то сиквел, по словам Фрэнкела, — это «фильм о женщине за сорок… о том, как примириться с миром таким, какой он есть, а не таким, каким тебе хотелось бы его видеть».

Еще одно отличие «Дьявол носит Prada 2» в том, что фильм, как выражается Хэтэуэй, снимался «у всех на виду». Первый фильм был настолько непредсказуемым проектом, что модные бренды поначалу не спешили участвовать и давать одежду для съемок.

На этот раз актеры действительно ходили на показы во время Недели моды в Милане. Для Мэрил Стрип это был первый подобный опыт. По ее словам, ее поразило, насколько модели были «не только красивыми и молодыми — хотя мне теперь все кажутся молодыми, — но и пугающе худыми… Я думала, с этим уже давно разобрались. Энн тоже это заметила, — добавляет Стрип, — и сразу пошла к продюсерам добиваться обещания, что модели в показе, который мы собирали для фильма, не будут такими скелетообразными. Она честный и смелый человек».

Сами съемки превратились в зрелище. «Мы понимали, какое влияние первый фильм оказал двадцать лет назад, но, думаю, никто из нас не был готов к тому, какая лавина тепла и жадного внимания на нас обрушится, — говорит Стрип. — Нам пришлось выставить полицейские ограждения и пристально следить за толпой. Приезжали целые автобусы фанатов, папарацци окружали площадку, а один из них всё время прыгал перед камерой и лез в кадр, из‑за чего у него даже вышла стычка с группой. Энн сохраняла самообладание, а вот я была выбита из равновесия».

Во время одной из сцен Хэтэуэй упала на лестнице: у нее сломался каблук. «Я понимала, что падаю. Понимала, что меня фотографируют. И еще понимала, что у огромного количества людей из группы сердце сейчас ушло в пятки, поэтому мне нужно быстро встать, чтобы все увидели: я в порядке», — вспоминает она. Хэтэуэй тут же вскочила и развела руки, как гимнастка в финале выступления, показывая, что с ней всё хорошо. Но потом тихо сказала Фрэнкелу: «О нет. Теперь я буду в новостях».

Такой уровень известности, когда даже споткнуться (буквально или фигурально) значит попасть в заголовки, сопровождает Хэтэуэй почти всю жизнь. Она рассказывает, как однажды разговаривала с актером, которым очень восхищается, и тот сказал ей: «Мы видели, как ты выросла». «Я никогда не думала об этом именно так, — говорит Хэтэуэй. — Странное ощущение: познакомиться с людьми еще подростком и взрослеть у всех на глазах».

«До организованности уровня Тейлор Свифт мне далеко. Может, когда‑нибудь».

На обед Хэтэуэй приходит голодной. «Вы будете есть? Потому что мне точно нужно поесть», — говорит она. Она только что приехала с двойной тренировки: сначала силовая, потом пилатес. Так она готовится к будущей военной эпопее Рона Ховарда «Один на рассвете». До этого почти два года она интенсивно занималась танцами для психологического триллера A24 «Мать Мария» режиссера Дэвида Лоури. В фильме Хэтэуэй играет надломленную поп‑звезду, а Микейла Коул — обиженную на нее дизайнера и создательницу образа.

Коул говорит, что ее удивило решение Хэтэуэй играть через «боль и печаль» своей героини. «Я готовилась ненавидеть “Мать Мария” гораздо сильнее, чем в итоге смогла, — говорит она. — В ней была мягкость, которая вызывала сочувствие».

Изначально Хэтэуэй должна была тренироваться всего шесть месяцев, но из‑за задержки производства две главные танцевальные сцены снимали с разницей в год, так что она продолжила заниматься. Перед ключевым эпизодом, где ее героиня в одиночку, без музыки и словно в одержимости танцует внутри амбара XIII века, Хэтэуэй, по ее словам, танцевала по восемь часов в день.

В детстве Хэтэуэй ходила на танцы, но они давались ей не так естественно, как актерская игра или даже пение. «Я никак не могла понять, почему нет прогресса, — говорит она. — В какой‑то момент танцоры ведь делают скачок, да? А я всё время ходила на занятия, но так и не могла прыгнуть — во всех смыслах этого слова».

Даже в том юном возрасте Хэтэуэй, по ее словам, уже умела довольно трезво оценивать свои перспективы и менять планы. «Я помню этот разговор с самой собой: “Ладно, кажется, танцовщицей ты не станешь. Поешь ты нормально, но не факт, что когда‑нибудь будешь звездной вокалисткой”». Так что мечту о карьере поп‑звезды она отбросила довольно рано. «Зато актерство продолжало открываться мне всё больше, — добавляет она. — Меня не тревожило, что я не могу тягаться с Бейонсе, потому что она Бейонсе». Но для фильма «Мать Мария» пришлось стать Бейонсе — или кем‑то вроде нее. «Это было очень, очень отрезвляюще: столкнуться с ограничениями собственного тела. Они всегда были со мной, я приняла их как часть своей личности, но теперь они больше не годились».

И она начала давить на себя. «Возможно, кто‑то другой справился бы быстрее или ему не пришлось бы тренироваться так тяжело. Но я знала: если я не выложусь на этом полу до конца, потом будет гораздо больнее. Поэтому в финале я не могла сказать: “Да, вот это можно было сделать лучше, и это тоже”. Зато я точно знаю, что выложилась буквально на все сто».

Трудовая этика Хэтэуэй не знает полумер. Между картинами «Мать Мария» и «Один на рассвете» она сыграла Пенелопу в будущей «Одиссее» Кристофера Нолана. Мэтт Дэймон, исполняющий Одиссея, описывал эти съемки как «более тяжелые, чем любой другой фильм», в котором он когда‑либо участвовал.

«Дьявол носит Prada 2», может, и не выглядит таким же физически тяжелым проектом, но Фрэнкел отмечает, что Хэтэуэй «несла на себе огромную, по‑настоящему тяжелую ношу». «Она ведь есть в каждой сцене этого фильма, — говорит он. — Ей нужно было приходить и выкладываться день за днем, и она была неутомимой, не жаловалась и работала с огромным энтузиазмом».

Сегодня такой подход к работе, возможно, назвали бы «гриндсетом»: мрачноватым и почти фанатичным культом постоянной работы. Но если учитывать возраст Хэтэуэй и культурную среду, в которой она выросла, то тут больше напрашивается искренняя, оптимистичная амбициозность эпохи предприимчивых женщин. Мы с Хэтэуэй ровесницы, и нас сформировала одна и та же среда: она убеждала нас карабкаться по карьерной лестнице, добиваться места за столом переговоров и при этом всё время улыбаться. Бейонсе подтверждала: миром правят девочки. Возможно было всё, если ты готова достаточно много работать.

«Кажется, я с ранних лет понимала: да, мне во многом очень повезло, я росла с определенными привилегиями, но какой‑то большой жизни мне просто так никто не подарит, — говорит Хэтэуэй. — Я всегда во многом определяла себя через трудовую этику. Мой набор навыков такой, какой есть, и мне нужно работать с тем, что у меня есть. Но то, насколько усердно я работаю, — это то, что я могу контролировать. Поэтому я никогда не хочу останавливаться раньше предела и потом думать, что могла бы сделать больше. Когда я знаю, что действительно много работаю, мне проще принимать себя».

«Невозможно хорошо провести время на вечеринке, если хозяйка напряжена или ее стресс виден невооруженным глазом. В какой‑то момент я просто решила, что несправедливо по отношению к себе идти по жизни как человек в постоянном стрессе».

Сценарист и режиссер триллера «Мать Мария» Дэвид Лоури описывает ее как человека с «вниманием к деталям, перед которым чувствуешь смирение». «Иногда я замечал это только на монтаже, когда видел микроскопические изменения в тоне или выражении лица. Они были настолько точными, что открывали мне вещи, которых я сам не осознавал в собственном сценарии, — говорит он. — Удачно поставленный полувдох, дрожь в губах или крошечное движение мышцы, поднимающей верхнее веко, — она умеет настроить всю себя, физически и эмоционально, под конкретную сцену и передать камере весь спектр чувств, который сумела из нее извлечь».

Фрэнкел, который снимал Хэтэуэй и в первом фильме «Дьявол носит Prada», сравнивает ее с гоночной машиной. «Теперь она еще лучше знает, как входить в повороты и выходить из них, чем двадцать лет назад», — говорит он.

Стрип считает, что время «только добавило глубины тому, кто такая Энн, как она выстраивает свою жизнь. И это, мне кажется, видно в Андреа, которую мы видим на экране».

Во многих отношениях Хэтэуэй — идеальное воплощение миллениальского опыта. Ее мама была актрисой и играла в региональных театрах, а Энн рано поняла, что хочет пойти по ее стопам. Она росла в Миллберне, штат Нью‑Джерси, средним ребенком и единственной девочкой среди троих детей. Нью‑Йорк был достаточно близко, чтобы ездить туда на поезде на пробы для рекламных роликов. 

«Я ходила в школу, заканчивала в 14:22 и бегом неслась на станцию», — вспоминает она. Хэтэуэй начала делать это в начале старшей школы, одновременно играя в местном театре Paper Mill Playhouse. В 16 лет она получила роль в семейной теледраме «Будь собой» и переехала в Лос‑Анджелес. А в следующем году ее утвердили на роль принцессы Мии Термополис в «Дневниках принцессы». Это была еще одна роль с превращением гадкого утенка в лебедя, которая, вместе с Андреа Сакс, стала для целого поколения культурной точкой отсчета.

«Мне кажется, я была для всех чем‑то вроде няньки, — говорит Хэтэуэй. — Когда я снималась в “Дневниках принцессы”, я сама была ребенком. Когда снималась в “Дьявол носит Prada”, мне было 22, и я всё еще была человеком в полном раздрае. Так что мы взрослели вместе, и я очень рада за этих людей, за то, как складываются их жизни. Это совершенно безумная история: люди оканчивают школу и присылают мне объявления о выпуске. Присылают приглашения на свадьбы. Это очень, очень мило. И мне неловко, потому что я никогда не успеваю с этим ничего сделать. До организованности уровня Тейлор Свифт мне далеко. Может, когда‑нибудь».

Недавний заголовок Bloomberg объявил, что на смену эпохе предприимчивых женщин и призывам «действовать смелее» приходит «феминизм выгорания». Сейчас все будто заново пересматривают само понятие амбиций и свое отношение к ним. Мы оказались в моменте, когда стало понятно: система всегда была подстроена не в нашу пользу, а тот самый культ вечной работы, которым столько лет восхищались, возможно, с самого начала был немного токсичным.

При этом Хэтэуэй не производит впечатления человека, который пережил выгорание в прямом смысле. Она по‑прежнему снимается очень много. В этом году у нее должны выйти пять фильмов, еще четыре проекта находятся в разработке, включая «Дневники принцессы 3». Она часто говорит о благодарности: за детей, за работу и за блюдо из икры Petrossian с яйцом, которое появляется на нашем столе, хотя мы его не заказывали. Когда несколько недель спустя я ненадолго встречаю Хэтэуэй на показе Ralph Lauren, она говорит, что всё еще думает о том блюде.

«Я не ожидала, что после сорока у меня откроется еще одна передача».

Но во время нашего разговора Хэтэуэй несколько раз упоминает свою вспыльчивость и работу, которую ей пришлось проделать, чтобы стать терпеливее. Когда она говорит о съемках «Дьявол носит Prada 2» и о том, как по‑настоящему приняла роль главной звезды проекта, она формулирует это так:

«Невозможно хорошо провести время на вечеринке, если хозяйка напряжена или ее стресс виден невооруженным глазом». Она продолжает: «В какой‑то момент я просто решила, что несправедливо по отношению к себе идти по жизни как человек в постоянном стрессе. Я не хочу, чтобы мои дети были рядом с этим. Не хочу, чтобы рядом с этим были мои друзья. Не хочу, чтобы с этим сталкивались незнакомые люди. Не хочу, чтобы это чувствовали люди, с которыми я работаю. Поэтому я много занималась собой, чтобы научиться по‑другому всё это перерабатывать. Чтобы меня не захлестывало от всего, что происходит вокруг и во что я сама вовлечена, а чтобы я действительно чувствовала азарт».

Когда Хэтэуэй говорит это, ее взгляд становится особенно сосредоточенным. Очевидно, для нее это важно и очень лично. Хотя со стороны — даже с такого близкого расстояния, пусть и на короткое время — у меня ни разу не возникло ощущения, что Хэтэуэй когда‑либо вела себя так, чтобы это заметно выбивало кого‑то из равновесия.

Мне приходится немного покопаться, чтобы найти запись промо‑мероприятия «Отверженных» 2012 года. Тогда журналистка Кьерсти Флаа попросила Хэтэуэй пропеть ответы на вопросы, и Хэтэуэй явно не была настроена играть в эту игру. Она вежливо, но сухо отказалась, а когда Флаа задала следующий вопрос, ответила отстраненно. Когда этот фрагмент снова всплыл, тут же поднялась волна возмущения. Хэтэуэй отправила Флаа извинение, а та с благодарностью рассказала об этом в видео с хэштегами #кринж и #эннхэтэуэй.

«Кринж» — то самое преступление, за которое миллениалов так часто высмеивали. И за что именно? За пробор набок? За рубашки, заправленные в джинсы‑скинни? За искренность? За то, что у нас была… надежда? Поколение Z взрослело уже в эпоху пробора посередине и мира, который горит со всех сторон. Понятно, почему искренность одного поколения другое встречает скепсисом. Но и в этом смысле Хэтэуэй, кажется, досталось несоразмерно сильно.

«Я живой человек, — говорит Хэтэуэй, — но мне кажется, важно… что изменения действительно произошли». Отчасти она связывает эти изменения с решением отказаться от алкоголя несколько лет назад: «Без него у меня просто всё работает лучше». Но есть и перемены, которые приходят с возрастом.

«Мне кажется, в разговорах о старении очень часто по умолчанию считается, что первая часть жизни — самая счастливая и наполненная, — говорит Хэтэуэй. — А я не уверена, что это правда. Я не ожидала, что после сорока у меня откроется еще одна передача».

Я замечаю, что в 43 года мы приближаемся к так называемому «возрастному обрыву» — резкому ускорению процессов старения, которое, согласно исследованию Stanford Medicine 2024 года, происходит в 44. Хэтэуэй знает об этом благодаря роману Миранды Джулай All Fours. Но думает ли она об этом? Я продолжаю расспрашивать. Голливуд ведь кажется одним из самых враждебных мест для женщины, которая становится старше.

Если подруги Хэтэуэй сосредоточены на «гармонии», то мои, по крайней мере, время от времени, обсуждают лица, которые начинают стареть. И я признаюсь, что кожа Хэтэуэй для нашего чата — что‑то вроде путеводной звезды. В интересах общего дела я пытаюсь выяснить, в чем секрет. Хэтэуэй говорит, что помогает отказ от алкоголя и средства для ухода за кожей Shiseido, чьим амбассадором она является. Дальше, по ее словам, она не хочет «обсуждать медицинскую информацию». Зато она рассказывает историю об отпуске с семьей.

«Иногда смотришь в зеркало и думаешь: “Неплохо”. А иногда смотришь и думаешь: “Что?” И вот у меня был день из серии “что?” — рассказывает Хэтэуэй. — Знаете, как бывает: есть купальник‑мечта, который ты держишь на случай особенно удачного дня. А есть купальник, который тебя выручит при любых обстоятельствах. И я случайно взяла с собой купальник‑мечту. Который мне пришлось надеть как раз в день из серии “что?”. И вот я готовлюсь провести прекрасный день с семьей. Но мне нужно выйти к незнакомым людям, у людей есть телефоны — ну и всё остальное. А семья уже ждет меня. Я посмотрела на себя и подумала: “Что?” А потом посмотрела еще раз и сказала себе: “Тебе 43”. И когда я посмотрела на тело 43‑летней женщины, я подумала: “Красиво”. Пока я ожидала увидеть что‑то, чем я не являюсь, мне было не по себе. Но когда я действительно посмотрела на то, что есть на самом деле, я смогла это принять».

И, по большому счету, другого выхода, кроме как принимать всё это, не так уж много. Даже если с возрастом становится сложнее. Потому что сложнее действительно становится. Неизбежно. Но в этом тоже есть своя истина: «Кажется, в какой‑то момент понимаешь, что тревогу стоит беречь для действительно больших вещей».