После сезона, который довел его героя до предела, Уайли размышляет о проблемах доктора Робби, планах на третий сезон и о том, как спустя столько лет снова оказался звездой самого обсуждаемого медицинского сериала на телевидении.

Майкл Робинович еще поживет и успеет не раз кого‑нибудь интубировать. С самого начала второго сезона «Больницы Питт» понятно: с нашим героем, старшим врачом Майклом «Робби» Робиновичем, что‑то не так. Огонек в глазах, ставший одной из примет удостоенной «Эмми» игры Ноа Уайли в прошлом сезоне, заметно погас. Во второй половине сезона Робби окончательно начинает разваливаться: срывается на подчиненных и перед своим «отпуском» ведет разговоры со странной ноткой прощания. А в предпоследнем эпизоде признается, что уже не уверен, «хочет ли вообще здесь оставаться».

Разумеется, медицинская драма HBO Max, ставшая настоящим хитом, едва ли собиралась убивать своего харизматичного главного героя. Тем более что каждый сезон сериала охватывает всего одну изнурительную смену в отделении неотложной помощи питтсбургской больницы. Вместо этого второй сезон подводил Робби к вопросу, хочет ли он вообще остаться — и в профессии, и за ее пределами. В финале он делает первые осторожные шаги к тому, чтобы разобраться со своими проблемами, причем в той самой комнате, где в первом сезоне у него случился нервный срыв. Правда, своими страхами и слабостями он делится с настоящим младенцем. Но начинать ведь надо с малого.

Эта роль почти наверняка снова сделает Уайли одним из главных фаворитов наградного сезона. В середине марта мы встречаемся на территории Warner Bros., где снимают сериал, и любые похвалы в свой адрес актер скромно обходит стороной. В переносном смысле, разумеется: проходя мимо павильона Дженнифер Хадсон, Уайли с содроганием вспоминает ее знаменитый Spirit Tunnel, где звездные гости проходят между рядами поющих и танцующих участников шоу. Уайли будто на мгновение накрывает флешбеком в духе Робби. «Меня заставили».

Возможно, Уайли сложно принимать похвалу за свою работу еще и потому, что он вместе с остальными сценаристами «Больницы Питт» уже засел здесь за третий сезон. Помимо главной роли, актер регулярно участвует в работе сценарной комнаты, и сейчас команда как раз находится на раннем этапе разработки сюжета. Они как раз закончили на сегодня.

«Для меня всё дело в процессе, а не в результате», — объясняет Уайли, когда мы садимся в его кабинете. Это почти пустой кабинет неподалеку от сценарной: голые стены, минимум декора и самое приглушенное освещение во всем здании. «Поэтому странно, когда тебя хвалят за прошлогоднюю работу, а ты уже занят новым сезоном. Причем мне нужно сделать его не хуже предыдущего, чтобы в следующем году вам снова захотелось нас смотреть. Понимаете?»

Если у кого‑то еще оставались сомнения в том, насколько Уайли погружен в сериал, их можно отбросить: «Больница Питт» занимает его мысли практически постоянно. Он сосредоточен на работе так, что для постороннего шума почти не остается места. Зато о самом процессе Уайли говорит охотно, особенно о рискованном втором сезоне, который намеренно подвел Робби к грани, за которой героя уже трудно любить. Авторы словно проверяли, сколько зритель готов терпеть персонажа, временами откровенно неприятного.

По словам Уайли, первые намеки появились уже в самой первой сцене сезона, когда Робби с ревом приезжает на работу на мотоцикле в свой последний день перед долгим отпуском: «Когда мы приехали в Питтсбург снимать эту сцену, я сказал Джону [Уэллсу, исполнительному продюсеру]: “Мне кажется, он ездит без шлема… Если Робби действительно его не надевает и просто отдает себя на волю случая, но при этом говорит всем, что ездит в шлеме, зритель сразу поймет: он врет. И после этого уже не будет знать, чему можно верить на протяжении всей смены”».

Уайли признает, что было бы нечестно утверждать, будто сценаристы с самого начала подробно расписали весь путь Робби. Но решение со шлемом помогло задать направление и понять, насколько близко герой в итоге подойдет к краю.

«В первых нескольких эпизодах это просто обычный день, — говорит Уайли. — Но чем ближе он подходит к моменту истины, тем сильнее начинает сползать маска, а вместе с ней исчезает и уверенность, что он способен продолжать ее носить. И постепенно наружу выходит его внутреннее желание, чтобы кто‑нибудь остановил его. Своими ошибками и небрежностью он на самом деле кричит: “Увидьте меня. Услышьте меня. Остановите меня”».

«Задумка была такая: в самом начале бросить очень заметную подсказку, на какое‑то время о ней забыть, а потом примерно в восьмой или девятой серии всё вдруг начинает становиться странным. Робби впервые прощается с кем‑то, и этим человеком оказывается Эбботт. Потом он срывается на Мохан из‑за того, что у нее, по сути, случается такая же паническая атака, от которой страдает он сам. Но когда эту слабость проявляет она, Робби уже не способен отнестись к ней с пониманием. А дальше всё становится только хуже».

По словам Уайли, откровенное признание Робби в собственном поражении в 14‑й серии, единственным сценаристом которой указан сам актер, он дословно позаимствовал у одного знакомого врача. «Однажды утром он сказал это своей жене, — рассказывает Уайли. — И именно с того момента, когда он произнес это вслух, началось его восстановление. Я подумал: вот самый простой и точный способ выразить чувство, которое, мне кажется, за последние пару лет испытывали многие из нас: “Мне больше не нравится этот фильм. А что будет, если уйти, не дожидаясь конца?” Даже сама мысль о том, чтобы спокойно и рационально задать себе такой вопрос, пугает до смерти. А для человека вроде Робби, который годами не поднимал эту тему, это почти равносильно смерти».

Для второго сезона сериала, чья популярность еще только набирает обороты, такой путь главного героя довольно рискован. Уайли формулирует идею двух сезонов предельно просто: «В первом сезоне проблема — врач. Во втором врач становится пациентом… Вот только врачи обычно очень плохие пациенты». Тем самым сценаристы и сам Уайли решились испытать терпение, преданность и сообразительность новоиспеченной аудитории, отношения части которой с сериалом в интернете становятся всё более парасоциальными. Оправдалось ли это доверие? Уайли слишком занят, чтобы остановиться и задуматься об этом.

Теперь Уайли сидит за рулем гольф‑кара Warner Bros. и устраивает мне персональную экскурсию по студии. Он едет достаточно быстро, чтобы встречный ветер немного спасал от неожиданной жары в конце зимы в долине Сан‑Фернандо. Я бывал здесь уже с десяток раз по другим поводам, но обычному экскурсоводу с Уайли не сравниться. Он с большим почтением относится к истории Голливуда, которую хранит это место, но одновременно и сам является ее частью. И карьерой, и чем‑то более личным он словно привязан к этой территории, почти как герой «Озорных анимашек».

На календаре 17 марта. Всего день назад исполнилось ровно тридцать лет с того момента, как Уайли официально получил роль доктора Джона Картера в «Скорой помощи», одном из знаковых телевизионных проектов золотой эпохи 1990‑х. Пока Картер проходил путь от студента третьего курса медицинского факультета до полноценного врача, Уайли оставался одним из ключевых участников ансамбля вплоть до 12‑го сезона, а затем вернулся, чтобы попрощаться с сериалом в 15‑м. Теперь всего в нескольких десятках метров от бывшего павильона «Скорой помощи» он пишет, продюсирует и снимает «Больницу Питт».

«Помню, когда я только начинал работать над “Скорой помощью”, у нас был режиссер Крис Чулак, — рассказывает Уайли, пока мы проезжаем мимо ряда зданий, которые не раз становились декорациями для перестрелок в фильмах с Джеймсом Кэгни. — Он рассказывал, что в 80‑х, когда сам только начинал, однажды увидел здесь Пэта О’Брайена». О’Брайен часто снимался вместе с Кэгни и в 1930‑е сыграл в десятках фильмов Warner Bros: «Пэт О’Брайен поймал его взгляд и сказал: “Аллея воспоминаний, ребята. Аллея воспоминаний”».

Уайли и правда каждый день ездит туда‑сюда по собственной аллее воспоминаний, работая над сериалом, который стал пускай и не буквальным, но духовным наследником «Скорой помощи». Но об этом позже. Вон та площадка для пиклбола? Изначально там была баскетбольная площадка, построенная для Джорджа Клуни, чтобы он мог спокойно играть. А этот резервуар? Уайли и другие актеры катались по нему на велосипедах, которые Клуни подарил всей команде на Рождество после первого сезона, чем приводили продюсеров в ужас. А вот дерево, с которого Уайли однажды свалился, пытаясь достать баскетбольный мяч. Он приземлился на штакетник, повредил копчик и потом молча терпел боль вместо того, чтобы обратиться к врачу. Поведение Робби в чистом виде.

Но при всем почтении к прошлому Уайли лучше многих знает, насколько мимолетными и непредсказуемыми бывают стабильность и звездный статус. Он появился на американском телевидении еще во времена, когда единая массовая культура действительно существовала и собирала у экранов всех сразу. «Не хочу превращать это в жалостливую историю, но почти всё, что я заработал на “Скорой помощи”, я потратил, — признается он. — Пару лет назад я фактически вернулся к самому основанию. Брался за работу ради денег, опыта и просто потому, что мне нужно было работать. И тогда я посмотрел на оставшуюся часть своей карьеры и подумал: надо уменьшить масштаб, сделать всё более устойчивым и таким, с чем я смогу нормально справляться».

Уайли вспоминает, как однажды вернулся на эту же студию на пробы в фильм Клинта Иствуда. Прошла всего неделя после финала «Скорой помощи», и его лицо всё еще красовалось на стене одного из зданий. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы Тони, многолетний охранник на въезде, пропустил актера без специального пропуска на машину.

«Я говорю: “Ладно, приятель, понимаю”. Еду на гостевую парковку, а мест нет. Поднимаюсь на самый верх, оставляю машину и спускаюсь пешком. Думаю: только не позволяй этому выбить тебя из колеи. Подхожу к проходной и тут понимаю, что оставил [пропуск] в машине. Смотрю, а Тони как раз ушел на перерыв. Мое лицо висит буквально за углом, но новая охранница его не видит. Я говорю: “Я только что разговаривал с Тони. Иду на пробы к Клинту Иствуду, фильм ‘Флаги наших отцов’. Можете кому‑нибудь позвонить? У меня минут шесть осталось, иначе опоздаю”.

Она берет трубку: “Тут Ноа… Уайлд?” Я говорю: “Уай‑ли”. Она продолжает: “Говорит, что снимался в ‘Скорой помощи’”. Потом обращается ко мне: “Сэр, этот сериал уже закрыли”. В конце концов говорит: “Ладно, сегодня пропущу, но в следующий раз принесите пропуск”.

Я прохожу мимо нее и думаю: в последний раз загляну в старое место, чтобы немного собраться с духом. Открываю дверь [павильона “Скорой помощи”]. За ту неделю, что меня не было, декорации разобрали полностью. Будто нас там никогда и не существовало. Пятнадцать лет, а не осталось даже гвоздя. Я закрыл дверь и пошел в офис [Иствуда]. Там уже сидело человек двенадцать или тринадцать, все пришли на пробы. Все меня знали, и один из них поднял глаза и сказал: “Записываться вон там”. Я подошел, записался и подумал: “Ну что ж, начинаем всё сначала”. И после этого я не возвращался на студию до первого дня подготовки к съемкам “Больницы Питт”».

Уайли так и не получил роль в «Флагах наших отцов», а дальше в работе были и взлеты, и падения. Проекты TNT вроде «Падения небес» и телевизионной серии фильмов о библиотекаре нашли свою преданную аудиторию, но не стали частью общего культурного пласта так, как это сделала «Скорая помощь». Зато именно они дали Уайли возможность понять, что ему не меньше нравится работать за камерой, чем находиться перед ней.

Затем забастовки Гильдии актеров в 2023 году оставили его почти без работы, но с большим количеством времени на размышления. В тот тревожный период он протестовал у ворот студии, которая когда‑то вознесла его на телевизионную вершину, и пытался найти решение не только для собственной профессиональной ситуации, но и для проблем коллег. Так из этой необходимости начали прорастать первые идеи «Больницы Питт».

«Я ходил по этой студии 198 дней, — вспоминает Уайли. — Именно тогда я понял: ничего не гарантировано. И если мне снова дадут возможность работать, каким я хочу видеть этот проект? Какие ощущения я хочу от него получить? Что я раньше чувствовал на съемочной площадке? Что я снова хочу от этого получать? Именно из этих вопросов родилось намерение, которое сформировало сериал. Я снова хотел быть частью ансамбля. Хотел, чтобы актеры и съемочная группа, люди на переднем и заднем плане, были полностью вовлечены. Чтобы мы создавали свою культуру, свою атмосферу, свое собственное пространство, куда другим хотелось бы прийти, потому что со стороны видно: нам действительно хорошо вместе. Я хотел, чтобы каждый выходил за пределы зоны комфорта, и хотел создать ощущение единства».

Уайли и Джон Уэллс сначала обсуждали возвращение «Скорой помощи», но теперь актер считает настоящим везением, что этим планам не суждено было случиться. Именно это позволило им создать сериал, который может быть духовным наследником оригинала, но не несет на себе груз ожиданий и сравнения с первоисточником. (В 2024 году наследники Майкла Крайтона подали иск против Warner Bros. Television, Уайли, Уэллса и шоураннера «Больницы Питт» Р. Скотта Геммилла, утверждая, что новый сериал по сути является перезапуском «Скорой помощи» под другим названием. В апелляции, поданной в октябре, представители Уайли и других ответчиков заявили, что «Больница Питт» «намеренно отличается» от «Скорой помощи» и других медицинских драм.)

Но есть в «Больнице Питт» что‑то, что откликается на более глубоком уровне. Очевидно, у сериала есть связь с массовой культурой в целом, но он зацепил и меня лично: человека, который раньше никогда не задерживался на медицинских драмах так надолго. Я признаюсь Уайли, что никогда не стремился смотреть «Скорую помощь», не следил за «Анатомией страсти», не разгадывал тайны доктора Хауса и даже не смеялся вместе с героями «Клиники» («Даже “Сент‑Элсвер”?» — недоверчиво переспрашивает он), но теперь не могу оторваться от команды из Питтсбургского медицинского травматологического центра. Тогда он называет пять причин, почему сериал так сильно зацепил зрителей.

«Это сочетание нескольких вещей, которые прекрасно работают вместе. Во‑первых, отсутствие музыки. Зрители стали очень искушенными, но чего они не привыкли делать — так это не получать подсказку о том, что именно они должны чувствовать, — говорит Уайли. — Когда вы убираете всё это, зрителю приходится самому искать детали внутри кадра».

«Второй момент: мы почти полностью снимаем на объективы 50 или 65 миллиметров, которые ближе всего к человеческому зрению. И камера всегда снимает с точки зрения человека, который действительно присутствует в этом пространстве. У нас нет камер на каталках, которые едут по коридору. Нет камер под потолком, которые смотрят сверху вниз с позиции бога. Вы ограничены перспективой участника событий. Вы можете отвернуться, но не можете уйти. И для вас это становится испытанием на выносливость: нужно оставаться на ногах столько же времени, сколько на ногах стоим мы.

И это подводит меня к третьему пункту: реальное время. У него есть особое накопительное напряжение, которого не дает никакая другая форма повествования. То, что произошло раньше, продолжается сейчас, и эти два события складываются в то, что случится дальше. А если мы продолжаем добавлять новые ингредиенты в эту смесь и всё сильнее накручивать напряжение, она в конце концов взорвется».

Перед следующим пунктом Уайли устанавливает зрительный контакт и с невозмутимостью Робби продолжает:

«Четвертый пункт: выборы закончились иначе, — говорит он, пожимая плечами. — Мы могли бы стать очень хорошим сериалом с массой приятных идей в абсолютно нормальном мире Камалы Харрис. А вместо этого оказались чуть ли не маяком надежды и человечности в альтернативной реальности. Но посреди всего этого есть пятый пункт: по сути, это порнография компетентности (термин “competency porn”). Вы наблюдаете за действительно умными, преданными своему делу людьми, которые делают то, что умеют только они, на уровне мастерства, совершенно недоступном обычному человеку. И вы чертовски рады, что они там есть, что они занимаются этим и умеют отложить в сторону собственные проблемы, чтобы собрать вас заново из разбитых частей. Успокаивает само знание, что где‑то есть люди, которые могут смеяться, шутить, а потом в нужный момент настолько собраться и включиться».

На момент публикации еще неизвестно, как зрители воспримут финал сезона, однако реакция на второй сезон в целом оказалась неоднозначной. Критики упрекали сериал в чрезмерной саморефлексии — как в отношении историй самих персонажей, так и более широких разговоров о медицине — и в отсутствии объединяющего события масштаба массовой стрельбы на PittFest из первого сезона. Порой, особенно в начале, казалось, будто «Больница Питт» заново учит зрителей эпохи стриминга смотреть еженедельную телевизионную драму. При этом значительная часть успеха первого сезона пришла уже ближе к финалу или после его выхода целиком, поэтому неудивительно, что зрители начали терять терпение, ожидая, когда сюжетные линии достигнут кульминации после возвращения к сериалу в режиме еженедельного просмотра.

Уайли утверждает, что он, Уэллс и остальные участники команды стараются не следить за бесконечным потоком обсуждений «Больницы Питт» — ни за хорошими, ни за плохими рецензиями. «Главные вопросы, которые нужно задавать: “Кто они сейчас? Где они сейчас?” — говорит он. — А не: “Что было бы круто?” Сначала нужно развивать арки персонажей, а уже потом позволять медицине поддерживать эти истории».

Решать, удался ли второй сезон «Больницы Питт», предстоит зрителям. Но Уайли говорит, что команда сознательно старалась избежать так называемого «проклятия второго сезона», когда сериал пытаются превратить в более масштабное зрелище любой ценой. Например, они не стали добавлять в историю вспышку обезьяньей оспы.

«Мы просто стараемся избегать приема ради приема. Если бы в прошлом году у нас было всего 10 серий, стал бы сериал хитом? Скорее всего, да, — говорит он, вспоминая сюжетную линию PittFest, которая стала кульминацией финальной части сезона. — Мы добавили это событие в конце сезона, и оно сразу превратило сериал в высказывание. Но одновременно это создает ожидание, что нам придется снова найти какое‑то событие, которое превратит нашу 12‑часовую смену в 15‑часовой сериал, найти что‑то настолько мощное, что даст персонажам эмоциональную разрядку. И я не уверен, что сериал смог бы долго существовать в таких рамках».

Без масштабного события вроде PittFest сценаристам пришлось искать конфликт внутри самих героев. «Мы подумали: если угроза не приходит извне, значит, надо смотреть вглубь. Теперь дело не в том, что происходит вокруг них, а в том, что они носят в себе. Спустя десять месяцев наружу выходит всё, с чем герои так и не справились после событий PittFest. Какую психологическую помощь они ищут теперь? Кому она нужна? Кто должен ее получить? А кто остается без нее? Это и определило весь сезон».

Сценаристы созваниваются по Zoom с врачами и другими медицинскими специалистами, чтобы искать идеи в реальных случаях, которые могли бы подойти сериалу. Но не реже они берут сюжеты прямо из новостей. В середине второго сезона появляется пациентка латиноамериканского происхождения, получившая травмы при задержании двумя сотрудниками иммиграционной службы ICE, причем законность самого задержания остается под вопросом. Как только агенты появляются в отделении, несколько пациентов и сотрудников схожего происхождения тут же покидают больницу. Сами агенты скрывают лица, а позже за кадром вступают в потасовку с добродушным медбратом Джесси. В итоге его арестовывают и отправляют в неизвестный центр содержания.

Еще до выхода эпизода сообщалось, что HBO Max попросил создателей смягчить эту сюжетную линию. Позже Уэллс уточнил, что речь шла о том, чтобы история об иммиграции выглядела более «сбалансированной». Уайли рассказывает, что изначально драку Джесси с агентами ICE собирались показать на экране. А затем произошли убийства Рене Гуд и Алекса Претти.

«Это многих напугало, — говорит Уайли. — Мы внесли изменения, чтобы оставить немного неоднозначности и не давить на зрителя слишком сильно. Условно говоря, показать медведя, но не тыкать в него палкой. События в реальной жизни показали, что, возможно, мы могли бы зайти дальше. Но одновременно именно сдержанность оказалась уместной: учитывая контекст, который зрители и так знают из новостей, нам уже не требовалось делать больше. Само присутствие этих агентов несет нужный подтекст, потому что все понимают, как развивались реальные события. Поэтому для нас стало менее важно что‑то дополнительно говорить или демонстрировать. Достаточно было признать: такая реальность существует».

По словам Уайли, создатели стараются прежде всего показывать происходящее, а не подсказывать зрителю правильную реакцию:

Но об одной дискуссии вокруг сериала Уайли прекрасно осведомлен: зрители всё чаще замечают, что доктор Робби явно благоволит студентам‑мужчинам, а часть своей злости особенно часто срывает на женщинах.

«В этом сезоне я даже шутил на площадке: заканчивал на кого‑нибудь орать и говорил: “Приведите мне еще какую‑нибудь женщину, на которую можно накричать!”» — смеется Уайли. — Не знаю, поймут ли зрители, что я имею в виду, но Робби кричит на тех, рядом с кем чувствует себя хуже. Они невероятно талантливы и должны справляться лучше. Он знает, на что они способны, и понимает, что их потенциал гораздо выше его собственного. Именно поэтому его так бесит, когда они растрачивают этот потенциал или сами в него не верят. Это не жестокость и уж точно не издевательство. Если уж на то пошло, это чистая проекция».

Уайли признает, что в первом сезоне у Робби действительно была особая связь с Лэнгдоном. Во втором сезоне он эмоционально переносит эту привязанность на Уитакера, и таким образом сценаристы двигают вперед историю самого Лэнгдона. «Именно в этом и был замысел, — объясняет Уайли. — А вовсе не в том, чтобы показать Робби сексистом».

«Да бросьте, у него явно есть слабость к Сантос, к Джавади тем более, да и Маккей он обожает, — отмечает Уайли. — И Коллинз он любил. Господи, еще как любил, ведь именно ее он в итоге потерял».

«Так что на самом деле мы говорим о Мохан и Дане», — продолжает Уайли. Дана, старшая медсестра отделения в исполнении Кэтрин Ланаса, для Робби — «что‑то вроде старшей сестры, временами непрошеной матери, а иногда и сообщницы. Но именно такая близость позволяет не сдерживаться и выражать всё, что чувствуешь:

Уайли намекает, что напряжение между Робби и Даной лишь предвестник куда более серьезного конфликта: «Некоторые вещи, которые происходили между ними, сыграют большую роль в третьем сезоне и помогут лучше понять, что движет Робби». Финал при этом так и не ставит точку в напряженных отношениях Робби и Лэнгдона, его бывшего протеже, который со временем превратился в источник постоянных проблем.

«Мне очень нравится, как мы выстроили эту линию, потому что в ней было столько тонких нюансов», — говорит Уайли и разбирает ее по этапам. Сначала Робби заявляет, что не хочет «разбираться» с возвращением Лэнгдона. Затем говорит ему, что больше не может ему доверять. Но на самом деле всё сложнее. Уайли пересказывает внутренний монолог Робби: «Я не знаю, могу ли тебе доверять, потому что ты проделал над собой работу, на которую я сам не готов. Поэтому сейчас ты для меня как криптонит. Ты возвращаешься сюда человеком, который разобрался с собой, исцелился и завязал, а потом смотришь на меня в моем нынешнем состоянии. Это всё равно что поставить зеркало перед наркоманом».

Лэнгдон уже прошел собственный путь раскаяния и восстановления, поэтому теперь словно говорит Робби: «Твоя очередь». А в финальной сцене эпизода произносит именно те слова, которые не дают Робби окончательно сорваться: «Я был в реабилитационном центре и во всём видел тебя».

Но вернемся к отношениям Робби с женщинами. Уайли признает, что его поведение с доктором Мохан, которую играет Суприя Ганеш, оправдать уже сложнее: «С Мохан всё немного хитрее. Я не уверен, что его методы в ее случае правильные, но и совсем неправым его не считаю. Ей нужен внешний толчок, чтобы собраться, а он просто пытается действовать по принципу жесткой любви. Правда, метод уже довольно старомодный».

Мы разговаривали с Уайли за две недели до объявления о том, что Ганеш не вернется в третьем сезоне. Но еще тогда, обсуждая отсутствие Трейси Ифичор, сыгравшей доктора Коллинз, во втором сезоне, актер объяснил, почему состав «Больницы Питт» изначально задуман постоянно меняющимся.

«Мы всегда строили сериал по принципу вращающейся двери. Некоторые герои не вернутся в следующем году. Кто‑то может появиться снова уже после третьего сезона. А кого‑то нового мы специально введем в следующем году, чтобы рассказать другую историю, которую считаем важной. Этой нитью и пронизан сериал. Сложнее всего, когда успеваешь выстроить настоящие отношения с коллегами и привязаться к ним. На днях мы встретили Трейси на премии SAG, когда вместе выходили на сцену. И было очень приятно снова вместе отметить то, чего мы все добились».

А затем Уайли интригующе добавляет: «И никогда не знаешь наверняка. Если сериал продержится много лет, герои вполне могут возвращаться».

Когда разговор заходит о будущем, Уайли мысленно переносится всего на полмили дальше по территории студии. Там находится одно из самых почитаемых мест Warner Bros. — офисы Malpaso, продюсерской компании Клинта Иствуда, которая базируется здесь с 1975 года, когда режиссер ушел из Universal. Уайли шутит, что присматривается к этому месту «последние тридцать пять лет»: «И я не говорю, что ему пора уходить. Не тороплю его и всё такое. Просто говорю: хороший домик». Когда Иствуд однажды решит отойти от дел, Уайли не прочь перебраться в его офис и в идеале продолжить продюсировать для студии смелые проекты и сниматься в них.

Работа над «Больницей Питт» и перед камерой, и за ней почти не оставляет Уайли времени воспользоваться вновь обретенной популярностью где‑то еще. Но он уверяет, что сейчас находится именно там, где хочет быть. «Эта работа сдерживает мои амбиции просто потому, что требует очень многого. Но еще и потому, что я правда счастлив, — говорит Уайли. — Я работаю в семи минутах от дома. Из окна кухни вижу водонапорную башню, живу в городе, где родился.

А тот факт, что в профессиональном плане у меня был лучший год в жизни… Даже не знаю, как закончить эту мысль. Ты думаешь, что такие достижения наконец дадут тебе ощущение, будто ты состоялся, подтвердят твой статус или твою ценность. А на деле это просто приятный бонус после невероятного периода полной творческой отдачи. Я сравнивал это с тем, будто умираешь от жажды, а тебе вдруг подают пожарный гидрант. И ты такой: “О, спасибо. Кажется, это уже даже слишком”. Думаю, я напился».

Несмотря на награды и похвалы, сам Уайли всячески старается не придавать своей актерской технике особой мистики. «После “Скорой помощи” мне всегда хотелось одного: выработать такой метод, который можно взять с собой в любую точку мира и который будет работать при любых обстоятельствах. Дайте мне стул и черный кофе, и я дам вам всё, что нужно. Я всю жизнь пытался именно к этому прийти, — говорит он. — Несколько лет назад я работал над одним проектом в Чикаго и вдруг подумал: смотри‑ка, теперь ты можешь закинуть мяч точно туда, куда хочешь. Наконец дошел до состояния, когда у дочери может быть день рождения, на улице минус двадцать, у тебя растянута лодыжка, но ты всё равно способен при любых обстоятельствах закинуть мяч точно туда, куда хочешь. Это чертовски приятное чувство».

И всё же не просто так в этом году Уайли идет на «Эмми» в статусе прошлогоднего лауреата. Взять хотя бы сцену ближе к концу сезона, где Робби во время очередной перепалки с Даной буднично рассказывает о травмирующем эпизоде из прошлого. Дана потрясена, а Робби, внутренне опустошенный и уже почти не желающий жить, лишь небрежно бросает: «Да кому какое дело?» Уайли делает его боль такой же ощутимой, как и отвращение к самой идее сближаться с кем‑то через общую травму. «Да, диапазон там огромный, но играть это просто весело, — пожимает плечами Уайли. — Приятно спускаться в оркестровую яму и не думать: “Господи, как мы сегодня вообще сыграем эту вещь?” Вместо этого думаешь: “Что играем сегодня? И как хотите ее сыграть?” Я уже знаю, куда ставить пальцы».

А потом Уайли рассказывает отличную историю о том, как выглядит настоящая звездность. Речь заходит о «Нескольких хороших парнях» — фильме, который автор интервью, по собственному признанию, посмотрел впервые лишь несколько месяцев назад: «Я пришел на свой первый день репетиций, открылась служебная дверь, внутрь ударил яркий луч света, и прямо сквозь него вошел Том Круз. В моей памяти на нем почему‑то смокинг. Но когда он подошел ближе, я увидел бейсболку, белую футболку с V‑образным вырезом, синие джинсы, ковбойские сапоги и маленький портфель в руке. Но он буквально светился. И я помню, как подумал: “А, вот что делают настоящие кинозвезды. Они светятся”».

Но даже история Уайли о настоящей кинозвезде в итоге оказывается историей об актерском ремесле: «На репетиции Аарон Соркин сказал: “Том, я хочу поменять одну твою реплику на 86‑й странице на: ‘…и ты принудил врача’”. Тогда Том Круз полез в сумку, достал довольно потрепанный словарь и нашел слово coercion (“принуждение”). Я знал, что он прекрасно понимает, что оно значит. Но он несколько раз перечитал определение, чтобы действительно разобраться в оттенке слова, а потом вписал новую реплику в сценарий. Я тогда подумал, что это очень красивая маленькая деталь, которую зрители почти никогда не видят в работе актера».

Параллель между Робби и самим Уайли напрашивается сама собой. Робби — уставший от жизни старший врач среди молодых, горящих энтузиазмом студентов. Уайли — ветеран золотой эпохи сетевого телевидения, который снова оказался в центре внимания рядом с актерами, для многих из которых «Больница Питт» стала первой большой ролью. Когда раньше Уайли говорил, что Робби особенно раздражается, если окружающие не дотягивают до собственного потенциала, я вспомнил, как он описывал атмосферу на съемочной площадке.

«Мы работаем очень быстро, — рассказывал он. — И если приходишь неподготовленным и не знаешь материал как следует, тебя просто снесет. Ты опозоришься и проведешь худший день в своей жизни. Но если приходишь полностью готовым, весь день будешь на подъеме. По ощущениям это ближе всего к работе в живом театре.

При этом Уайли мягко отвергает мысль, что отношения Робби с подчиненными хоть как‑то отражают его собственные отношения с коллегами по «Больнице Питт»: «Я не отец и не наставник для этого актерского состава. Они не приходят ко мне за советами, да и я не так часто их раздаю. Я много рассказываю всяких историй, а если у кого‑то есть конкретный вопрос, стараюсь быть максимально доступным. Но они и без того настоящие профессионалы. Скорее наоборот: их трудовая дисциплина, энтузиазм и креативность вдохновляют меня самого приходить и стараться еще больше».

Если в Робби и есть что‑то от самого Уайли, то, по его словам, это уже личное: «Первое, о чём я подумал, когда вы провели эту параллель, была сцена, где Робби говорит: “В приемном отделении у меня есть цель. Там я могу отвлечься”. В этой сцене я, по сути, указываю на нашу площадку и говорю собственную правду. Мне плохо, когда я не работаю. Работа нужна мне как творческий выход, но еще и для общения, для ощущения опоры, самооценки и собственной ценности. Всё это у меня завязано на работе. Пандемия, а потом забастовка — два периода, когда я не мог работать, — были самыми тяжелыми в моей жизни. И Робби, и Ноа нужно было создать среду, где они оба могут оставаться в здравом уме, потому что в остальном мире у них это получается не слишком хорошо».

Уайли наклоняется вперед и, не дожидаясь следующего вопроса, сам продолжает разговор новой историей: «Знаете, какой совет я дал актерам в самом начале? Я сказал: “Настанет момент, когда вам начнут предлагать другие проекты, и отказываться от них будет очень трудно. А потом вы откажетесь, потому что мы не сможем вас отпустить, придете на работу, а вас попросят весь день провести на заднем плане. И вы начнете думать: не уверен, что хочу этим заниматься. Этот сериал может стоить мне карьеры.

“И вот тогда вспомните мои слова: это не трамплин, а доска для серфинга. Если вам кажется, что отсюда можно отпрыгнуть куда‑то выше, не получится. Вы просто упадете. А если останетесь на доске и позволите этой волне нести вас, обещаю, она приведет туда, куда вы хотите. Поверьте мне: если вы ищете сценарий лучше, его нет. Если хотите, чтобы ваша работа вызывала больший отклик, такого тоже не будет. Если ищете более принимающую среду, где вас будут уважать, ценить и где вы будете чувствовать себя важной частью команды, желаю удачи. Я уже побывал по ту сторону. Поверьте, лучше этого не бывает. Так что наслаждайтесь, потому что именно с этим проектом вы потом будете сравнивать все остальные до конца жизни”».

Иными словами, Ноа Уайли не ищет волну побольше. Полгода он ходил по этой студии, мечтая о дне, когда сможет сюда вернуться, и в итоге это случилось. «Я так давно хотел заниматься именно этим, что сейчас всё происходящее кажется ответом на молитву. Если уж на то пошло, я только и думаю: “Пожалуйста, пусть всё это останется”, — тихо говорит он, словно не столько мне, сколько самому себе. — Пусть останется. Пусть останется. Пусть все просто останутся здесь и продолжают делать то, что мы делаем. Потому что сейчас действительно очень хорошо».