Когда я созваниваюсь с актером Шоном Эвансом в Zoom’е в начале августа, становится ясно: никакого обычного интервью в формате «вопрос‑ответ» не будет.

После короткого знакомства Эванс говорит, что ему хочется просто поговорить, и я, конечно, только за. В итоге мы уходим в почти часовой разговор обо всём подряд, аккуратно обходя главную тему, ради которой я, собственно, и пришла: его актерскую карьеру. Эванс обаятелен, открыт и располагает к себе: мы обсуждаем нашу общую любовь к Донне Тартт, его увлечение фотографией и мое желание написать роман. По ходу беседы он, конечно, рассказывает и о текущих проектах — в том числе о сериале «Дежурство» и восьмом сезоне его любимой детективной драмы «Молодой Морс». Но между делом он воодушевляет меня следовать за своей мечтой, и мы смеемся так, будто разговариваем не впервые, а как старые знакомые. 

Эванс снимается с начала 2000‑х и успел отметиться в таких проектах, как «Скандальная леди У». В ближайшее время он приступает к работе над пьесой «Manor» — мрачной комедией, премьера которой состоится на сцене Королевского национального театра Лондона поздней осенью. Мы начинаем разговор с вопроса о его несколько зловещем персонаже в этом спектакле — и именно он неожиданно задает тон всей нашей беседе, темы которой раз за разом будут уходить в сторону.

С воодушевлением Эванс рассказывает о своей набирающей обороты режиссерской карьере и о том, как проходили съемки напряженного триллера «Дежурство». Но в итоге я узнаю о нем куда больше как о человеке, чем как об актере — и, надеюсь, читателям это понравится не меньше, чем мне. Да, Шон Эванс невероятно талантлив: его сдержанная манера игры и внимательность к деталям сразу приковывают внимание. Но, возможно, важнее другое: он по‑настоящему добрый человек, им движет искренний интерес к миру, и именно это, похоже, и есть главный секрет его успеха.

Я хотела сначала спросить о вашей роли в новой пьесе «Manor» в Королевском национальном театре в Лондоне. Что вы можете рассказать о своем персонаже?

Это новая пьеса драматурга Мойры Баффини, а ставит ее сестра Фиона Баффини. Я раньше не работал в Национальном театре, но, конечно, видел там огромное количество спектаклей и всегда очень хотел там оказаться. И вот мне прислали текст, и он сразу меня зацепил. Я прочитал — и такой: «Да! Это, *****, гениально!» [Смеется].

[Смеется]. Вот это правильная реакция!

Да! Это всегда хороший знак! Я подумал: «Да, это просто охрененно!» Это история, я бы сказал, про состояние общества. В очень смешной и при этом довольно мрачной форме. Завязка такая: есть поместье и хозяйка дома… В общем, это не совсем Агата Кристи, но вайб примерно похожий. Снаружи бушует страшное наводнение, и люди начинают стекаться в дом, чтобы укрыться. А потом появляется мой герой со своей компанией — он лидер ультраправой экстремистской группы. Он в довольно неожиданной, непредсказуемой и захватывающей манере переворачивает всё с ног на голову. И что мне особенно нравится: мы еще толком не начали работу, но уже по тексту видно — пьеса очень точно отражает сегодняшний день. При этом она очень легкая, очень смешная — и в то же время по‑настоящему темная. Так что, надеюсь, это будет классный опыт.

Когда ты упомянул ультраправую линию вашего персонажа, сразу почувствовала, насколько это актуально сегодня. Но успокаивает, что тон будет легче — потому что в новостях этого и так хватает.

Мне кажется, когда ты отражаешь реальность, нет смысла идти прямо в лоб… Ну, не то чтобы «нет смысла», просто мне ближе другое. Если хочется жестокости — включи новости. А если ты хочешь по‑настоящему зацепить людей, их нужно сначала втянуть — через юмор, понимаешь? Заставить их смеяться, а потом — уколоть. Так получается более интересный, более театральный опыт, а не просто отражение реальности.

Да, не хочется сразу начинать с этой тяжести — как ты сказал, в повседневной жизни ее и так хватает. Лучше сначала увлечь зрителя, а потом — бац, и он понимает, о чём речь.

Да! Именно. Приходите, когда мы начнем. Репетиции стартуют в конце октября, а показы — в ноябре‑декабре. Если захотите — заглядывайте.

Это было бы невероятно, я с радостью!

Я обязательно оставлю для тебя билеты.

Вау, спасибо! Это просто потрясающе. Я ни разу не была в Королевском национальном театре, так что с удовольствием. Я вообще была в Лондоне всего один раз — надо будет запланировать новую поездку.

О черт! А я думал, в Лондон ты приехала из Бостона!

Ха, если бы! Я бы с удовольствием жила в Лондоне, но получить визу в Великобританию на самом деле очень сложно.

Ну, всё равно приезжай!

Я как раз хотела спланировать поездку — в Лондоне куча книжных, в которые я мечтаю попасть.

Какие именно?

У меня огромный список! Я много читаю, а в первый раз в Лондоне успела только по туристическим местам пробежаться. Так что теперь хочу обойти все книжные… Сходить на спектакль…

Я люблю Лондон за то, что в нем всегда что‑то происходит. Иногда думаешь: господи, я от этого города уже устал, — а потом понимаешь… Да тут можно делать что угодно. Столько всего интересного, удивительного. Даже просто идешь по улице — и уже какое‑то маленькое приключение. В этом смысле Лондон — очень живой, потрясающий город. Но слушай, я тоже много читаю, так что давай — какие книжные у тебя в списке? И какие у тебя любимые книги? Если что, можешь не отвечать, если ставлю в тупик.

[Смеется]. Да нет, всё нормально! Я точно хочу попасть в «John Sandoe Books».

Аааа, я жил на этой улице! Это мой любимый книжный в Лондоне!

Серьезно? Круто! Я видела столько фотографий — он выглядит невероятно уютным.

Он лучший. Обожаю его. Ты была в «Shakespeare and Company» в Париже?

Нет, но он тоже у меня в списке!

[Смеется]. Конечно! Но «John Sandoe» в каком‑то смысле из той же породы. Только там гораздо меньше туристов. Он такой… чуть скрипучий, немного ветхий и при этом совершенно великолепный. Очень классное место.

Обожаю такие скрипучие лестницы.

Особенно когда они завалены книгами. Когда книги просто навалены повсюду.

Я бы, наверное, часов восемь там провела.

И оставила бы там всю зарплату! [Смеется].

[Смеется]. Да, я бы потратила все деньги.

И еще заплатила бы за перевес багажа на обратном пути! [Смеется].

[Смеется]. Точно! Придется отправлять книги из Лондона посылками: «Можно я просто заплачу сотни фунтов, чтобы отправить эти коробки в Штаты?»

А тебе ответят: «Ты могла просто заказать это на Amazon».

Но тут же весь смысл — в самом процессе!

Мне в таких местах больше всего нравится вот что: когда ты туда часто ходишь… Я жил рядом с этим магазином лет четыре, потом переехал… И вот когда тебя там начинают узнавать, понимать твой вкус, они могут сказать: «О, вот это скоро выходит! Думаю, тебе зайдет!» Понимаешь, о чём я?

Да, это куда лучше, чем Amazon с его «вам понравилось это — попробуйте вот это». Здесь всё гораздо личнее: человек улавливает нюансы твоего вкуса.

Именно! И даже если книга тебе в итоге не понравилась, классно иметь возможность потом это обсудить. Сказать: «Спасибо за рекомендацию, но мне не зашло — вот почему», — и у вас уже получается такой странный книжный клуб. Вот за это я и люблю Лондон.

Да, книжный клуб, который возникает сам собой — просто потому, что кто‑то подслушал разговор.

Вот именно! Это же круто.

А какая у тебя любимая книга?

Прям самая‑самая?

Да, из всех.

В моем топ‑3 точно будет «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. Мне нравится, что у нас с ним, кстати, день рождения в один день. Делай с этим фактом что хочешь. [Смеется]. Но главное — я могу возвращаться к этой книге снова и снова и каждый раз находить в ней что‑то новое. И еще у меня ощущение, что там нет ни одного лишнего предложения. Каждое — как волна, которая накатывает на берег: одна за другой, каждая усиливает предыдущую и подготавливает следующую. И к финалу это превращается в цельное переживание. Очень мощное, невероятное. Обожаю ее, одна из любимых. А у тебя?

У меня — «Тайная история» Донны Тартт.

Она же ***** какая гениальная, да?

Когда ты это рассказывал, я подумала: у меня ровно такие же ощущения от «Тайной истории». Там важна каждая деталь. Сначала кажется, что нет — книга же плотная, насыщенная. Но когда доходишь до конца и всё раскрывается, понимаешь, что она выстроила это идеально и всё сходится. Она очень атмосферная, даже жутковатая — и я это обожаю. Моя любимая книга.

Она сама по себе какая‑то совершенно особенная. Ты читала «Щегла»?

Да! Забавно, но я начала с «Щегла» и просто влюбилась — невероятная книга. А потом захотела вернуться к ее другим вещам. У нее есть еще «Маленький друг», не знаю, читал ли ты?

Пока нет!

Она, наверное, не такая сильная, как две другие.

Она потрясающая писательница. И вот что меня поражает — это редкость ее книг, но каждая из них — это магия: ты читаешь и как будто проживаешь всё вместе с героями. Я там был, по‑настоящему был внутри. И если задуматься, это же невероятно, да? Человек сидит у себя на кухне или за столом просто пишет слова — а в итоге это превращается в опыт, который ты проживаешь, в эмоции, которые ты чувствуешь. У меня такое ощущение как раз от Донны Тартт. Я даже начал смотреть с ней интервью на YouTube… Странно, да? [Смеется]. Но она же пишет книги годами, правда?

Да, по десять лет на книгу! Это же безумие. Вот бы у меня была возможность просто десять лет писать книгу — и больше ничего не делать: ни ради денег, ни ради карьеры, просто жить и писать.

Ты пишешь романы?

Пытаюсь. [Смеется]. Ключевое слово — «пытаюсь». Начала, но тут всё упирается во время и дисциплину. Я сейчас пишу по работе, и иногда сложно: весь день занимаешься журналистикой, а потом еще найти в себе силы писать что‑то свое…

Ты должна это делать. Потому что никто, кроме тебя, этого не сделает. Даже если для этого придется вставать в пять утра и писать до восьми — до начала рабочего дня — значит, так и нужно. Жизнь короткая, и ты не знаешь, какой талант в тебе скрыт… о котором ты сама еще не подозреваешь. Очень важно заниматься своим делом. Так что, пожалуйста, не бросай это.

Спасибо, правда. Я хочу находить на это время, потому что хочется однажды состариться и не думать: «Черт, надо было это сделать». В конце концов, что может быть важнее, чем заниматься тем, что ты действительно хочешь?

Вот именно. Поэтому, мне кажется, важно встать пораньше и как бы «украсть» у дня час, два или три — только для себя. Сделать это своим неприкосновенным временем: никаких звонков, никаких писем — ты просто делаешь свое.

Да, приходится буквально отключаться от всего мира.

Нужно быть эгоистом! Но это того стоит — это твоя работа, и она важна.

Спасибо тебе за эти слова. И, очевидно, у тебя этот подход работает: ты ведь не только играешь, но еще и режиссируешь, продюсируешь. Это очень круто — иметь возможность развивать все эти направления одновременно. Это, наверное, дает сильное ощущение?

Да, правда. Это очень благодарное чувство. Я чувствую себя невероятно привилегированным в этом смысле. И еще — чем дальше ты двигаешься как рассказчик, как актер, тем больше понимаешь (по крайней мере, у меня так) свои границы. Какие истории ты можешь рассказать, а какие — нет. Даже чисто физически. И тогда важно ощущать, что у тебя есть возможность рассказывать истории не только через роли, но и шире — видеть картину целиком. Но еще важнее, чтобы твое мнение и твое видение воспринимались всерьез. И в какой‑то момент ты понимаешь: да, я действительно хочу этим заниматься.

У меня так во многом. Я, например, много фотографирую. И, возвращаясь к тому, о чем ты говорила про работу, — для меня это как раз те моменты, когда я становлюсь немного эгоистом. Если я не работаю, если не занят проектами — у меня есть камера, я иду в лабораторию, проявляю пленку, просто делаю это. Потому что это важно.

И, как ты говорила про работу, — это просто часть меня. Если я этим не займусь, этого не произойдет. Важно: я не пытаюсь на этом зарабатывать, не пытаюсь никого впечатлить. Я просто хочу делать снимки, которые мне самому кажутся интересными, — и ловить в них что‑то от мира. Для многих это выглядит странной, даже бессмысленной тратой времени. А для меня — наоборот, одна из самых важных вещей.

Да, конечно. Ты всегда интересовался фотографией?

Да, вообще‑то да. Моя первая работа была в фотомагазине — мне тогда было лет пятнадцать. Так что я всегда этим увлекался, но именно пленочной фотографией, не цифрой. И да, меня это всегда тянуло. Недавно я, кстати, напечатал снимки за последние лет двадцать: какие‑то — просто такие случайные кадры, но в них есть что‑то интересное, а какие‑то — гораздо более абстрактные. Мне нравится сам процесс: сделать снимок, пойти в лабораторию, посидеть с ним какое‑то время, а потом, если он кажется удачным, — оформить, повесить дома или подарить друзьям.

И еще мне нравится, что вокруг меня сложилось сообщество фотографов, чьи работы я очень ценю. Мы делимся друг с другом, обсуждаем, учимся. Я многому у них научился — без давления, просто из интереса.

Ты по‑прежнему снимаешь только на пленку? Или всё‑таки иногда переходишь на цифру?

Если честно, я сейчас еще больше «в пленке», чем раньше. Снимаю на цветную и на черно‑белую, но всё чаще — именно на черно‑белую.

Обожаю черно‑белую фотографию!

Я тоже, я тоже! Мне кажется, люди смотрят на черно‑белые снимки внимательнее, чем на цветные. В них есть какая‑то… не знаю. Мне вообще нравится много разных видов фотографии, но в черно‑белой есть ощущение памяти — как будто ты видишь нечто изнутри, из подсознания. Она не такая «вылизанная», как цифровая.

В ней есть небольшая несовершенность — ты смотришь на детали, но при этом не обязательно всё должно быть идеально резким. Можно просто идти за тем, что видишь в моменте.

Именно. Она может быть очень естественной, но при этом ты не пытаешься буквально воспроизвести реальность. Ты просто говоришь: «Вот что я вижу сейчас». Что‑то может быть не в фокусе — и это даже хорошо. И еще, мне кажется, в пленке всегда есть немного… магии. Может появиться засветка или какой‑то дефект — и ты, когда проявляешь, такой: «Черт возьми, вот это да!» — но это добавляет глубины. Напоминает воспоминание или сон, что‑то из подсознания, что не обязано быть идеально четким — потому что оно таким и не бывает. В этом есть что‑то, от чего я просто кайфую, правда.

Это невероятно. Очень хочется увидеть твои снимки — уверена, они классные.

Какие‑то — да, неплохие. На самом деле, они довольно абстрактные. Я, например, перед самым карантином поехал во Францию — в место паломничества. Просто заселился в отель… И это, кстати, возвращает к тому, о чем я тебе говорил — про вставать рано и делать свою работу. Я тогда как раз что‑то записывал и подумал: а что, если поехать туда и посмотреть, что получится?

Там история такая: сто лет назад одна девушка… Ты слышала про Лурд?

Нет, честно, впервые слышу.

История сложная, но я не религиозный человек, просто мне интересны люди. В общем, ей было лет шестнадцать, и она утверждала, что ей явилась Дева Мария и сказала копать в определенном месте. В деревне, конечно, все скептически отнеслись. Но «видения» продолжались, она начала копать — и там забил источник. Потом ее признали святой, хотя умерла она очень рано. И с тех пор люди приезжают туда — в католической традиции считается, что вода из этого источника обладает целебными свойствами.

И я подумал: а что, если поехать туда, поснимать, набрать воды из этого источника, привезти ее в лабораторию и использовать при печати фотографий — просто посмотреть, что получится. Получается, ты берешь физическую часть этого места и как будто переносишь ее в свою работу, превращаешь в нечто особенное. И смотришь, что из этого выйдет.

Мне кажется, это невероятная идея. Не только сама поездка, но и то, что ты используешь связь с водой оттуда.

Да, именно — физическую часть этого места. Вот, например, на прошлых выходных был подъем на гору в Ирландии. Всё спонтанно: я просто сорвался, заселился в отель, и там есть гора — Кро‑Патрик. Люди туда поднимаются, еще язычники это делали. Некоторые идут даже босиком. Поднимаешься наверх — и всё зависит от погоды: либо видишь на многие километры вокруг, либо оказываешься в облаках — белое ничего, и среди этого силуэты людей, кто‑то молится, кто‑то смеется, шутит. Очень странное, необычное место.

И я сделал то же самое: взял пленку, камеру, наснимал кучу кадров. Там есть ручей — я взял бутылку, выпил воду, потом набрал из ручья и привез в лабораторию. Буду печатать с этой водой на следующей неделе — посмотрю, что получится. Мне кажется, когда у тебя есть время вне актерства и режиссуры, важно просто замечать такие вещи и думать: «О, это может быть интересно попробовать». Ты просто занимаешься своим делом. И заодно тренируешь взгляд — чтобы потом, возвращаясь к сторителлингу…

У тебя появляется другой угол зрения. Ты по‑другому начинаешь видеть.

Именно. И при этом ты продолжаешь работать, но без давления — скорее в духе «посмотрим, что получится, если пойти этим путем». Мне это очень нравится.

Это, наверное, сильно помогает тебе в режиссуре. Когда ты смотришь через объектив и видишь, как всё складывается само собой, становится проще, да? Понятно, что в «Молодом Морсе» есть заданные сцены и рамки, но…

Да, именно в этом, мне кажется, и есть искусство режиссуры — как ты это снимешь. Это и отличает, и помогает. Нужно развивать визуальное чутье. Чем больше работаешь, тем лучше понимаешь свой вкус: что тебе откликается, что нет, что работает, а что — нет.

Не всё, что ты пробуешь, будет удачным или даст то самое чувство, когда думаешь: «Вот, получилось».

Конечно. Но в этом и плюс — можно балансировать. Ты сделал свою работу в фотографии — для себя. А когда ты режиссер, ты уже подстраиваешься под проект, думаешь о том, какой продукт вы делаете. Нельзя просто: «Я хочу всё и сразу!» — так не работает.

PBS [американская телевизионная сеть Public Broadcasting Service — прим. ред.] скажет: «Ну… не знаем, не знаем…» [Смеется].

«Кто вообще разрешил ему режиссировать?!»

«Верните его в кадр!» Забавно слышать, как ты так говоришь о фотографии, потому что я как раз брала интервью у Лорен Лайл, и она рассказывала, что во время съемок «Дежурства» много снимала на площадке — и ей это тоже очень интересно.

Мы с ней не пересекались, потому что я снимался только на подлодке в «Дежурстве».

Да, меня это как раз зацепило, потому что, когда я с ней разговаривала, она почти ничего не могла рассказать о происходящем. Мне удалось посмотреть превью благодаря BBC — это было очень круто — но как для тебя проходили съемки? Там же большой каст, но, как ты говоришь, ты находишься на подлодке и полностью отделен от тех, кто на суше.

Знаешь, если честно, это было просто… очень радостно. После «Молодого Морса», где ты постоянно совмещаешь кучу ролей, прийти сюда и сказать: «Я просто буду играть и всё. Сделаю свою актерскую работу — и уйду». То есть ты как бы часть команды, но в то же время и нет: отвечаешь только за свою работу. И мне хотелось просто снова насладиться самим процессом, если честно. Мне очень понравилось быть частью экипажа на подлодке, потому что там действительно было ощущение команды. И персонаж, которого я играл — боцман — он как бы между офицерами и экипажем, связывает их, словно стоит на границе «двух лагерей». Поэтому я общался и с офицерами, и с командой — по сути, со всеми. И меня правда многое поразило… В целом на проекте, но особенно молодые начинающие актеры из Шотландии — они были просто невероятные, с таким энтузиазмом. Это было приятно. И при этом ты работаешь с более опытными актерами: они приходят, делают свою работу и делают ее блестяще. И режиссеры тоже: было здорово просто наблюдать за ними. Это вообще большая привилегия, и редкая, — иметь возможность спокойно наблюдать, как работают режиссеры. Я мог сидеть, наблюдать, задавать вопросы и смотреть, как каждый из них выстраивает процесс. Джеймс Стронг и Изабель Зиб — оба режиссера, которыми я восхищаюсь, они работали над первыми двумя этапами съемок. Было здорово увидеть их в деле. 

Здорово, что они создали такую атмосферу, в которой ты мог спокойно задавать вопросы и понимать, почему они принимают те или иные художественные решения. И вообще это, наверное, очень необычный опыт съемок — потому что, когда смотришь, всё кажется тесным, замкнутым. Чувствуется клаустрофобия.

Съемочная площадка такой и была! Именно такой. С одной стороны — огромная, с невероятным уровнем детализации, а с другой — позволяла снимать очень тесно, сжато, с явными признаками клаустрофобии. Так что это была выдающаяся декорация, тут надо отдать должное команде. Но если вернуться к режиссерам: я бы никогда не стал спрашивать их напрямую — «почему вы так сделали?» — потому что режиссеру не хочется, чтобы кто‑то стоял у него над душой. Так что я просто наблюдал.

Ты не подходил с вопросом: «А что тут вообще происходит?» [Смеется]

[Смеется] «Извините, прежде чем продолжим — а почему вы это делаете? Это вообще разумное решение?»

Они такие в поту: «Эээ…»

И это была бы моя последняя актерская работа!

Тебя бы просто уволили отовсюду. Пришлось бы срочно уходить в фотографию — потому что все такие: «Этот парень слишком увлечен…» [Смеется]

[Смеется] Это я — мастер на все руки, и при этом ни на что не гожусь!

Сам сериал ощущается очень напряженным, когда его смотришь, так что приятно знать, что на съемках атмосфера была не такой.

Он и правда ощущается таким — а у меня, к тому же, есть легкая клаустрофобия. Но, думаю, именно так и должно быть: предполагаю, что на подлодке примерно такие же ощущения. Так что хорошо, что это передается. Но на площадке, мне кажется, очень важно уметь посмеяться и не чувствовать давления. Чтобы делать свою работу хорошо, нужно ощущать свободу. Нужно иметь возможность расслабиться, пробовать, ошибаться — и тогда, возможно, получится что‑то интересное. Если атмосфера как в скороварке, ничего хорошего из этого не выйдет.

Потому что тогда возникает ощущение, что за тобой постоянно наблюдают и оценивают, и у тебя нет свободы для игры в сцене. А ведь партнер может привнести что‑то неожиданное — и важно иметь возможность свободно на это отреагировать.

В идеале, да, каждый должен что‑то привносить. Но для этого нужно быть открытым к тому, что тебе дают. Тогда ты можешь подумать: «О, это здорово» — и отреагировать. А если всё построено по схеме «встань здесь, скажи это, сделай то», это превращается в рутину. К счастью, в «Дежурстве» такого не было.

Мне всегда нравятся сцены, которые выглядят как будто импровизированными: когда актеры просто реагируют друг на друга в моменте. Поэтому здорово, когда у тебя есть возможность так работать и в своих проектах.

Это во многом зависит от режиссеров. И я полностью согласен. Я тоже всегда ищу такие моменты — это самое интересное поведение и вообще одна из самых интересных вещей для наблюдения: когда просто оставляешь камеру на актерах и даешь им быть в кадре, делать свое. Свое маленькое дело, в своем личном пространстве, где они могут притвориться, что за ними никто не наблюдает, — выйти за пределы прописанного. Вот там, мне кажется, невербальное начинает говорить очень многое. Это завораживает.

А в «Молодом Морсе» у тебя похожие ощущения?

Мне кажется, всегда важно разбирать сценарий и отмечать — по крайней мере, для себя — моменты, которые эмоционально значимы. Даже если на поверхности это неочевидно, именно там можно приоткрыть внутренний мир персонажа, а не просто двигать сюжет вперед. Я всегда стараюсь работать так: и как актер, и как режиссер — находить эти точки. Потому что, с одной стороны, сцены должны вести историю дальше, но на самом деле интересно и другое — что мы чувствуем, как мы относимся друг к другу, как я отношусь к происходящему, к самому себе… Именно это и хочется смотреть.

Всё держится на персонажах и их взаимодействии. Как зритель, ты особенно это чувствуешь, когда всё выглядит по‑настоящему — когда видно, что человек действительно реагирует, даже просто по выражению лица. Сюжет может быть отличным, но если персонажи в нем не живут, не проживают его — это уже совсем другой опыт.

Полностью согласен. Есть режиссеры, с которыми я работал, — у них другой подход, и это нормально. Но это не мой вкус. Мне важно видеть людей, чьи поступки я могу хотя бы понять, если не напрямую соотнести с собой. Верить, что это именно тот человек, в этой ситуации, проживающий этот опыт.

Иногда смотришь на актера — и думаешь: «Ну да, это он». И не веришь, что это персонаж. И сразу выпадаешь из истории.

Это сложная вещь. В самом начале мне невероятно повезло поработать с Аннетт Бенинг. Она всегда «живая» в кадре. Ее игра всегда наполнена жизнью. И при этом она в каждом проекте разная — поэтому я всегда верю, что это именно тот человек, которого она играет, и что он действительно проживает этот опыт. Для меня это выдающаяся актриса. Я работал с ней в одной из своих первых работ — и это тот уровень, к которому стоит стремиться. Вот что значит быть актером.

Она везде невероятно убедительна. Даже в мелочах: например, как она щурится, чтобы что‑то подчеркнуть, — ты сразу втягиваешься, всё внимание на ней.

Иногда смотришь фильмы, и там есть звезды — они могут ослеплять, и это тоже по‑своему круто. Но это не про меня. А Аннетт — какая‑то особенная. Не знаю, как мы вообще к этому пришли, но ладно. [Смеется].

[Смеется]. Я как раз хотела спросить, был ли у тебя какой‑то актер или артист, из‑за которого ты сам захотел пойти в актерство — так что мы удачно зашли на эту тему.

Мне было 21 или 22, когда я с ней работал. То есть это был мой первый год в профессии. И я тогда подумал о том, что мне, если честно, еще учиться и учиться. На той работе я просто увидел: «Вау, она полностью контролирует всё, что делает». И в том, как она ведет себя на площадке, и в самом кадре. Это было очень впечатляюще. А у тебя — как у автора — есть кто‑то, на кого ты смотришь и думаешь: «Вот так я хочу?»

О боже, да. Джоан Дидион. Это идеальная карьера, потому что она делала всё: и нон‑фикшн, и художественную прозу, и сценарии — всё, что мне интересно. В ее текстах есть такая честность, что ты никогда не спутаешь ее с кем‑то другим. Читаешь и сразу понимаешь: да, это голос Джоан Дидион. У нее всё невероятное. Она абсолютно подлинная — в том, кто она есть и как смотрит на мир, и это чувствуется в ее текстах.

Конечно, конечно. Но, мне кажется, здесь важно еще и «точить инструменты» — каждый день делать свою работу. Чтобы у тебя была техника, которая позволяет выразить собственный голос. Возвращаясь к тому, о чем ты говорила в начале — про роман, который ты хочешь написать, и к моей фотографии — всё это в итоге помогает тебе говорить через свою работу.

Я понимаю, о чём ты. Потому что если ты прокачал технику, тебе проще выразить себя. А если я застряла на одном предложении, я просто не смогу достать то, что внутри.

Именно. И важно, чтобы это цепляло людей — и не один раз, а снова и снова. Чтобы каждый раз, когда ты что‑то делаешь, это давало тот же эффект. Как ты говорила про Джоан Дидион — независимо от жанра.

Наверное, это единственное, чего я хочу. Хочу быть таким автором, чтобы человек прочитал — и почувствовал это. Или подумал: «Да, я это переживал, я себя здесь узнаю». И всё, больше ничего не нужно. Неважно, будут ли там деньги — главное, чтобы это кому‑то откликнулось.

Слушай, я уверен, что так и будет. Искренне тебе этого желаю.

Спасибо большое, правда. Очень приятно слышать такую поддержку.

Конечно. У меня нет ни малейших сомнений. И знаешь, если подумать, это ведь вообще довольно распространенная история — еще у французских писателей: им было достаточно сидеть с багетом в каком‑нибудь гараже, если кто‑то говорил: «Это потрясающий текст».

Да, мне кажется, с этим ничто не сравнится. Ни деньги, ни роскошь. Я не хочу быть богатой просто ради богатства. Не хочу продаваться.

Но ты всё равно будешь богатой — просто в другом смысле.

[Показывает на сердце] Да, внутри. И это куда важнее банковского счета.

Конечно. Полностью согласен. Слушай, это очень круто! Удачи тебе с этим.

Спасибо тебе огромное! Я правда это ценю. Обязательно пришлю тебе книгу, когда допишу.

Обязательно! Куплю ее в «John Sandoe»!

[Смеется]. Это было бы невероятно! Сфотографируй и пришли мне: «Она есть в John Sandoe!» — вот это было бы идеально. Я не хочу тебя задерживать, но хотела спросить про новый сезон «Молодого Морса». Что ты можешь о нем рассказать?

Конечно. Мы закончили его две недели назад. Точнее, закончили весь постпродакшн две недели назад. И знаешь, я правда доволен. Мне кажется, когда ты долго делаешь один и тот же проект, это настоящий вызов — сохранить свежесть. И мне хотелось добавить туда эмоционального напряжения, показать сторону, которую мы раньше не видели. Я был настроен это туда привнести. И дело не в том, чтобы менять сюжет, а в том, как именно рассказывается история. Я снял первую серию, над второй и третьей работали также замечательные режиссеры. Истории, конечно, отдельные, но сквозь них видно, где я нахожусь, где находится Морс. И, кажется, у нас получилось это передать. Надеюсь, зрителям понравится. Мы точно постарались — несмотря на все ковидные ограничения — сделать три очень интересных, актуальных и визуально разных эпизода в рамках сезона. В общем, это был потрясающий опыт.

Здорово, что ты начал сезон как режиссер — и не сделал ничего настолько безумного, чтобы у тебя тут же отобрали камеру. [Смеется].

[Смеется]. Я старался! Приковал себя к камере, так что…

Ты такой: «Всё нормально, мне просто нужно было это выплеснуть!» [Смеется].

[Смеется]. «Ладно, ребята, давайте, пожалуйста…»

[Смеется]. Взять и полностью уничтожить свою репутацию. Они такие: «Так, в девятом сезоне Морса будет играть кто‑то другой…»

[Смеется]. «И, пожалуйста, забудьте наш номер телефона». Пытаюсь им звонить: «Алло, это я, Морс!» — «Уже нет!»

[Смеется]. Всех можно заменить! А ты сидишь у себя в темной комнате и бормочешь: «Когда‑то я был детективом…»

[Смеется]. «Да вообще‑то фотография мне всегда больше нравилась», — и снимаю странные автопортреты.

Главное — ухо себе не отрежь, и всё будет нормально! [Смеется].

Ты только представь.

Ужас, но смешно.

[Смеется]. Ужас, но смешно — да!