По‑настоящему шпионское знакомство

Встреча Тома Хиддлстона и Джона ле Карре осенью 2017 года вполне могла бы стать сценой одного из романов знаменитого британского мастера шпионского жанра: случайное столкновение ранним утром на величественных просторах Хэмпстед‑Хита — в тот момент, когда страна переживает неопределенность после Брекзита. И вдобавок — рядом один плохо воспитанный щенок кокер‑спаниеля по имени Бобби.

Мужчины познакомились двумя годами ранее — перед началом съемок первого сезона «Ночного администратора», сериала BBC по одноименному роману ле Карре, где Хиддлстон играет агента британской разведки Джонатана Пайна. Тогда актер спросил писателя, есть ли что‑то, что ему стоит знать о герое. И в момент почти театральной драматичности, который с тех пор стал частью легенды сериала, ле Карре ответил: «Ну конечно, Том, вы ведь уже догадались, что Джонатан Пайн — это я. А теперь он должен стать вами».

И вот так, в 35 лет, Хиддлстон стал Пайном — а тот телевизионный сезон, в свою очередь, изменил его жизнь. Он получил «Золотой глобус». Он вдруг почувствовал, что его по‑настоящему узнают во всём мире — настолько, что люди начали путать актера с агентом, которого он сыграл. Из‑за этой путаницы его постоянно стали спрашивать, не станет ли он следующим Джеймсом Бондом. После прорывной роли Локи в фильме «Тор» интерес фанатов Marvel только рос с каждой новой премьерой.

К моменту, когда он снова пересекся с ле Карре, Хиддлстон уже пережил тот странный двойной удар — внезапную, почти оглушительную славу и публичный роман с Тейлор Свифт, за которым последовало громкое расставание. А на вечеринке в честь Дня независимости в 2016 году безобидная шутка между друзьями обернулась интернет‑сенсацией: Хиддлстон появился в майке с надписью «I ❤ T.S.», и эта футболка мгновенно стала, пожалуй, самым обсуждаемым предметом одежды того лета.

На какое‑то время он исчез из публичного пространства. А в ноябре 2017‑го завел щенка. Вскоре он начал водить Бобби на дрессировку на Хэмпстед‑Хит. Именно там однажды утром он снова столкнулся с ле Карре, который вышел на свою ежедневную прогулку. В следующие месяцы и годы они подолгу разговаривали — о недавно избранном Дональде Трампе, о нарастающем общем напряжении, о Брекзите. «У него всегда были невероятно точные взгляды на происходящее в мире, — вспоминал Хиддлстон. — Он ведь сам когда‑то был шпионом и видел, что происходит за кулисами. При этом он по‑прежнему верил в свою страну и в лучшее, что в ней есть. Его огорчало, что всё это начали так легко обесценивать».

К одной теме они возвращались снова и снова — ко второму сезону «Ночного администратора». Возможность вновь стать Пайном будто витала в утреннем тумане над Хэмпстед‑Хитом. Осуществить это при жизни ле Карре они не успели: писатель умер в декабре 2020 года. Но уже через десять дней после его смерти его сыновья, Саймон и Стивен Корнуэллы, пришли к Хиддлстону с идеей второго сезона — именно тем, каким его хотел видеть их отец.

Идея родилась из сна. Такой сон приснился Дэвиду Фарру, сценаристу первого сезона, после того как ле Карре серьезно заболел: черная машина едет по холмам Южной Америки, петляя по горной дороге, и приближается к мальчику, который смотрит вперед с ожиданием.

Как и в реальном мире, во вселенной «Ночного администратора» прошло десять лет. За это время личность Пайна была стерта и похоронена. Теперь он — Алекс Гудвин, сотрудник подразделения наблюдения МИ‑6 под названием «Ночные совы»: одинокая ночная работа, вполне подходящая для параноидальной страны, переживающей раскол. 

«Это были долгие десять лет: пять премьер‑министров; три президента — один из них дважды, пандемия, бесчисленные международные конфликты, раздробленность, неопределенность… — говорит Хиддлстон. — Мы все понимаем, что где‑то там есть шпионы, которые патрулируют границы нашей реальности. Но что происходит, если у этих людей возникает экзистенциальный вопрос: что именно мы защищаем? Какая Британия стоит за службой, которую они представляют?»

Новый сезон — новые риски

В этом сезоне показана Великобритания во всём ее многообразии, но он также возвращается к географии оригинального романа: Пайн отправляется в Колумбию. Там он знакомится с торговцем оружием Тедди Дос Сантосом (Диего Кальва) и его соратницей Роксаной Боланьос (Камила Морроун), оказываясь в типичном для ле Карре треугольнике интриг и обмана. И очень быстро понимает, что зашел слишком далеко.

Хиддлстон заключил с самим собой сделку, без которой не согласился бы снова стать Пайном. «Это должно быть больше, смелее, глубже, откровеннее, — говорит он, и его голос становится более смелым, более глубоким, более открытым. — Нужно рискнуть сильнее. Нужно отдать больше. Это будет стоить дороже — и физически, и эмоционально. Но оно того стоит».

Начало декабря. В кафе возле Риджентс‑парка Хиддлстон приходит на обед, стряхивая дождь с куртки. С тех пор как мы в последний раз видели Джонатана Пайна, прошло немало лет, но выглядит он отлично: ясный взгляд, спокойная, естественная привлекательность. Впрочем, время дало о себе знать — и довольно резко, когда он увидел в первом эпизоде краткое напоминание событий первого сезона. «Ну что ж! Определенно уже середина сороковых», — смеется он.

Он сразу начинает говорить по‑настоящему — без разогрева. Моя сестра сегодня утром родила ребенка. Всё ли в порядке? Разве рождение — не самый «прекрасный, глубокий, переворачивающий жизнь» опыт на свете? Он сам пережил это совсем недавно, добавляет он: буквально на днях у него родился второй ребенок.

Вы, возможно, ожидали встретить именно такого Тома Хиддлстона: того самого, который с искренним, почти неутомимым энтузиазмом говорит о врожденной порядочности футболиста Букайо Саки и о красоте трудолюбивого, «рабочего» стиля игры теннисиста Энди Маррея. Того, кто почти дословно цитирует Ницше — о том, что силу человеческого духа можно измерить тем, сколько правды он способен вынести. Того Хиддлстона, который делает пугающе точные пародии и запускает вирусные танцы на диванах телешоу и которого в интервью часто описывают как человека с почти лабрадорской радостью даже от самых простых вещей (особенно — от болоньезе).

Не мы выбираем момент, а момент выбирает нас

Но после первого сезона «Ночного администратора» Хиддлстон серьезно поработал над собой — вне кадра. По его словам, похожий переломный момент у него был и в 27 лет: тогда ему доставались лишь небольшие роли на телевидении, а на кастингах его снова и снова отвергали. В какой‑то момент он почувствовал, что совершенно не управляет собственной жизнью. 

«Когда я был моложе, я постоянно делал то, что мне говорили. Я запутался во множестве узлов — и личных, и профессиональных, — говорит он. — В конце концов я сказал себе: “Том, возьми себя в руки. Иди туда, где есть интерес и мотивация. Убери из своей жизни людей, рядом с которыми тебе плохо, которые ставят тебя в неловкое положение или заставляют делать то, чего ты не хочешь. Перестань так стремиться всем угодить — и посмотри, куда это тебя приведет”».

Вскоре после этих слов, будто проверяя, насколько успешно прошла его реабилитация «угодника», к нашему столику подходит посетитель из‑за соседнего стола. Он делает вид, что интересуется, что это за морковь лежит у нас на тарелках, — лишь бы привлечь внимание актера. «Это морковь», — радостно отвечает Хиддлстон.

Но тогда он понимал, что работа над собой еще не закончена. Примерно через год после волны внимания, последовавшей за «Ночным администратором», Хиддлстон снова почувствовал, что жизнь начинает ускользать из‑под контроля. Он сделал паузу и решил честно разобраться: хочет ли он и дальше идти по актерскому пути — и если да, то почему.

«Вдруг начинаешь смотреть на свои решения по‑другому и спрашивать себя: на что я хочу тратить свое время и энергию? И если быть с собой по‑настоящему честным, некоторые из этих вопросов оказываются довольно тяжелыми, — говорит он, осторожно подбирая слова, будто идет по канату. — Мне пришлось столкнуться со многими вещами в собственной жизни. Это было сложно и болезненно, но в то же время преобразило меня».

Частью этого процесса стало примирение с самим собой — «со всеми ошибками, промахами и моментами, когда ты сказал не то, сделал не то или принял неверное решение». Познакомившись по‑настоящему со своей «теневой» стороной — с теми частями себя, которые он долго прятал или просто не хотел замечать, — он понял: изменить свою жизнь можно только тогда, когда принимаешь себя таким, какой ты есть на самом деле.

Одной из задач было держать мнения посторонних, будь то похвала или критика, комментарии в соцсетях или таблоидные заголовки, на безопасной дистанции. Он избегает говорить о чём‑то конкретном, но трудно не увидеть связь между этим решением и тем, что ему пришлось пережить месяцы публичных обсуждений его короткого романа — вплоть до вопросов о том, был ли он вообще настоящим. «В каком‑то смысле я даже благодарен за это внимание, потому что оно выработало во мне настоящую дисциплину и внутреннюю строгость: да, каждый имеет право на свое мнение, но ты должен очень четко держаться за собственное представление о себе, — говорит он. — Это и удержит тебя на плаву в бурных водах».

Отчасти, считает он, дело просто в возрасте — в том, что у него появились дети и вместе с этим пришла новая перспектива. Большую часть этого года Хиддлстон провел на съемках фильма «Тенцинг» — истории о первом восхождении на Эверест, посвященной Эдмунду Хиллари и его шерпу Тенцингу Норгею. Первый этап съемки проходил в Непале и Новой Зеландии: он пробирался по снегу при минус пятнадцати, в бесчисленных слоях одежды, с потрескавшимися от холода кончиками пальцев. 

Когда в августе он вернулся в Лондон, то вдруг почувствовал огромную благодарность за свою тихую, мягкую жизнь. Он особенно помнит один вечер: сидел на диване и смотрел по телевизору US Open вместе со своей спутницей, актрисой Зави Эштон. «Я читал Financial Times и подумал: как же хорошо. Идеальный вечер. Собака у меня на коленях. Все дома! Я чувствовал такое счастье — просто быть вместе, — говорит он. — Я люблю свою обычную жизнь и люблю ту часть себя, которая совершенно обычная».

Каждый имеет право на второй шанс

Эта любовь к историям исцеления и искупления сопровождает Хиддлстона с юности. Еще мальчиком он посмотрел «Побег из Шоушенка», и фильм произвел на него почти электрический эффект. «Я до сих пор переживаю его очень эмоционально. Меня всегда трогает мысль о том, что человеку может быть дан второй шанс. Наверное, я хочу этого для всех», — говорит он. Похожее чувство он испытал в 14 лет на спектакле «Йун Габриэль Боркман» Ибсена в Национальном театре: игра Пола Скофилда, который показал внутренний мир своего героя, заставила подростка Хиддлстона расплакаться.

Хиддлстону всегда важно показать лицо за маской, потому что он уверен: в каждом из нас есть мягкость и уязвимость, и такие истории помогают чувствовать себя менее одиноким. Именно поэтому ему так нравилось играть суперзлодея Marvel Локи — персонажа, которому он на протяжении пятнадцати лет придавал сочувствие и человеческую уязвимость. Эта история достигла кульминации в финале второго сезона сериала «Локи»: герою дают второй шанс — возможность не быть злодеем. «Чтобы стать другим человеком и получить другую развязку своей истории, ему пришлось примириться с тем, что он сделал, — говорит Хиддлстон. — И тогда он получил право самому стать автором собственной судьбы».

Когда мы встречаемся, Хиддлстон только что закончил съемки «Мстителей: Судный день», продолжив ту «великую цель», которую Локи обрел в финале второго сезона. «Мой вклад… внесен», — говорит он о будущем фильме. А затем, уже чуть менее уклончиво: «Это грандиозно. Кульминация истории абсолютно блестящая — и когда я прочитал сценарий, он меня по‑настоящему удивил. Такого еще никогда не делали».

В своей недавней постановке «Много шума из ничего» Хиддлстон с удовольствием проживал момент, когда Бенедикт снимает маску. Во втором акте герой подслушивает разговор друзей, которые считают, что он слишком горд, чтобы быть любимым Беатриче. И каждый вечер на сцене Хиддлстон произносил: «Но не надо казаться гордым. Счастлив тот, кто, услышав о своих недостатках, может исправиться», — озвучивая момент, когда Бенедикт понимает: чтобы быть любимым, нужно позволить себе уязвимость. И каждый вечер, говорит Хиддлстон, он буквально слышал, как зал думает: «Черт возьми!» Или, если выражаться в его собственном, более английском стиле: «Какая совершенная, кристально чистая идея!»

Джонатану Пайну обрести искупление куда труднее — слишком много масок он носит. Для Хиддлстона самыми захватывающими моментами игры в этом сезоне были сцены, где Пайн дергает за ниточки. Это похоже на теннисный матч, который он тщательно разыгрывает, — убойная подача (кстати, сильная сторона самого Хиддлстона) — или на трюки вроде лазания по стенам и погони на мотоцикле, к которым он усердно готовился и которые очень хотел выполнять сам. Настолько, что во время съемок последней сцены он поскользнулся на мокром после грозы бетоне Медельина и буквально улетел вперед.

Но самыми сложными оказались моменты, когда зритель на секунду видит в Пайне сломленного человека, который изо всех сил пытается держаться. Хиддлстон часто вспоминает матчи, где Роджер Федерер и Рафаэль Надаль доходили до пятого сета, и камеру после двойной ошибки переводили на крупный план. Эта боль! Это достоинство! Если бы только можно было перенести такую уязвимость в актерскую игру. В образе Пайна он старался дать ей мелькнуть хотя бы на мгновение. «Вы видите это всего на секунду: окошко в его душу открывается — и сразу же закрывается, и безупречный агент снова берет управление в свои руки».

Есть ли в человеке что‑то настоящее?

Возвращаясь во вселенную «Ночного администратора», Хиддлстон хотел постоянно держать в голове голос Джона ле Карре. Чтобы это получилось, сын писателя Саймон посоветовал ему документальный фильм «Голубиный туннель» режиссера Эррола Морриса — интервью для него были записаны за год до смерти ле Карре. «Это, по сути, последнее слово ле Карре о самом себе, — говорит Хиддлстон. — Допрос и исповедь в одном флаконе».

В фильме ле Карре откровенно рассказывает о трудном детстве: его мать ушла из семьи, когда он был совсем маленьким, оставив его с отцом — известным аферистом. В детстве у него не было островка стабильности: деньги появлялись и исчезали, люди приходили и пропадали навсегда. Семье приходилось внезапно переезжать. Ни на что нельзя было положиться.

Есть один фрагмент этого документального фильма, к которому Хиддлстон возвращается снова и снова, и именно его он вдруг начинает декламировать в ресторане, словно драматический монолог. Женщина за соседним столиком оборачивается. Ее челюсть чуть заметно опускается от удивления.

«О правде мы не говорили. Об убеждениях — тоже, — говорит Хиддлстон, передавая интонации ле Карре. — Самым важным был отпечаток личности. Очень рано понимаешь: быть вне сцены — скучно. Ты оттачиваешь свою роль, рассказываешь забавные истории. Учишься, — он на мгновение прерывается, — и вот эта фраза буквально поразила меня, — продолжает он уже снова в образе. — Учишься довольно рано: у человека нет никакого внутреннего “я”».

Хиддлстон пересматривал документальный фильм снова и снова, пытаясь понять, какие части самого себя ле Карре вложил в Джонатана Пайна. «Он наделил Пайна такой же сложностью и двойственностью: в нем живет тот мальчик, которому просто нужно, чтобы всё было стабильно, который хочет, чтобы мать осталась, чтобы отец говорил правду», — говорит он.

И всё же Хиддлстону было важно верить в человеческое ядро героя, которого он играет. «Мне кажется, у Пайна всё‑таки есть внутреннее “я” — возможно, потому что я верю в его доброту, — говорит он. — Я вообще верю в доброту людей».

После этих слов на мгновение кажется, что он сам немного смущается, и тут же начинает объяснять. Он не хочет звучать наивно‑оптимистично, но пришел к выводу: увидеть добро в людях можно только тогда, когда честно признаешь и их темную сторону. Ему самому пришлось столкнуться с собственным цинизмом и с тем фактом, что люди не всегда оказываются такими уж хорошими. 

Но когда он увидел, как на свет появляются его дети — с этой чистой, ничем не замутненной добротой, — это стало для него доказательством: именно такими мы все рождаемся, и именно это стоит попытаться сохранить. И пусть он уже провел здесь пять часов — при том, что изначально должен был остаться всего на два, — хотя за окном давно стемнело и идет дождь, а дома его ждет рождественская елка, которая уже четыре дня стоит без украшений и срочно требует внимания, он всё продолжает задавать вопросы.

И перед тем как наконец уйти, он задает еще один: «Как вы думаете, у человека есть внутреннее “я”?» Я отвечаю «да» — потому что не могу заставить себя сказать «нет», но и потому, что невозможно смотреть на этого человека и верить, что это не так.

«Мне потребовалось много времени, но теперь я знаю, где находится мое внутреннее “я”, — говорит он. — По крайней мере, я надеюсь, что знаю».