Энергия, хрупкость и жизнь под микроскопом

Мы встретились в безупречной гостиной ее дома в Амагансетте, она сидит напротив меня, по‑турецки устроившись на зигзагообразном диване Пьера Йовановича — размером примерно с промышленный дельтаплан, обитый землисто‑магнолиевым букле — настолько тонким, что кажется, будто паришь на облаке хорошего вкуса. И вот сама героиня, вздыхая с отстраненной искренностью, говорит о своей жизни: «Что действительно выбивает из колеи — это когда ты физически чувствуешь, как вокруг тебя закручивается энергия — неважно, позитивная или негативная. В какие‑то моменты моя нервная система просто сдается. После того судебного процесса из‑за лыж, после “Оскара”, после смерти моего отца. Есть несколько таких моментов в моей жизни, когда моя нервная система буквально выключалась, и мне нужно было чинить себя, возвращаться к пониманию, кто я, что для меня важно и зачем я вообще здесь».

Говоря это, она смотрит прямо мне в глаза. Притом что большую часть своей публичной жизни она провела с клеймом «холодной, высокомерной, элитарной стервы». Сегодня, как и всегда, ее гипнотически ровная, дорогая американская интонация скупа на эмоции, но наполнена глубиной. Она всегда вдумчива, часто иронична, а иногда — чуть печальна. Люди любят утверждать, что она «оторвана от реальности», но вообще‑то она очень человечна. Она высоко ценит честность — или, по крайней мере, собственный опыт честности, отсюда и все эти беззаботные колкости, которыми она щедро делилась годами. При этом она не жалуется, хотя ей наверняка не очень хочется оставаться в памяти ледяным экранным наброском, а не живым человеком.

«Это, конечно, что‑то невероятное — быть вот этим человеком внутри культуры на протяжении стольких лет, — продолжает она. — Это тяжело удерживать, потому что энергия реальна. Физики, работающие с теорией суперструн, это доказали. Молекула, летящая к человеку, может изменить траекторию под воздействием намерения, мысли. Для меня это ощущается как нечто настоящее. Так что, отвечая на твой вопрос, — да, обычно я умею переживать эти бури. Но иногда энергии становится столько, что я начинаю чувствовать себя очень хрупкой. В конечном счете я всего лишь млекопитающее, как и все остальные. Но от меня ждут какой‑то сверхчеловеческой способности выдерживать весь этот поток энергии и мыслей».

Биография, сексизм и право на иронию

Классическая Гвинни: привлекает теорию струн, чтобы объяснить очередные паршивые сутки в заголовках Daily Mail. Но так ли она неправа? По правде говоря, книга Эми Оделл «Гвинет. Биография» даже близко не тянет на серьезное землетрясение по шкале жизненных драм Пэлтроу. «Читала?» — спрашиваю я с легкой неловкостью. «О боже, нет», — отрезает она достаточно сухо. Я говорю, что, вообще‑то, в первой главе есть забавный мета‑момент: автор утверждает, будто Гвинет сознательно использует интервью Vogue, чтобы скорректировать свой публичный образ, вместо того чтобы брать на себя какую‑либо реальную ответственность. Мы переглядываемся.

Я всё же продолжаю, стараясь не быть откровенно грубым по отношению к работе коллеги: «В целом она довольно…» — делаю паузу. «Скучная», — бросает Гвинет с убийственным равнодушием.

Выясняется, что сама она книгу так и не открыла, зато это сделал ее муж, с которым она семь лет в браке, — сценарист, режиссер и продюсер Брэд Фэлчак, хорошо известный по совместным проектам с Райаном Мерфи (Glee, «Американская история ужасов»). Он пролистал книгу и пересказал ей впечатления. «Он просто взял ее в руки, потому что я сказала: “Что там вообще написано?” — говорит она, наклоняясь ко мне. — И сказал: “Как будто кто‑то написал ChatGPT: собери все статьи из Daily Mail и напиши биографию Гвинет Пэлтроу”». Она явно раздражена: привычная сдержанная ирония на мгновение сменяется досадой. «Она упустила абсолютно всё: то, кто я на самом деле, в чем мое влияние. Он сказал: “Это просто плохо. Очень плохо написано”. Я ответила: “Окей”». Гвинет снова пожимает плечами, но осадок остается. «То, что я видела потом в People и других изданиях, которые это подхватили, — всё было чушью. Вплоть до слов, которые я якобы сказала». 

Отсутствие у книги шика, искры и внушительной «толстокнижности», вероятно, тоже задевает. А мысль о том, что в ближайшие месяцы книга будет красоваться на бесконечных шезлонгах и в электричках — настоящий ад для человека, зависимого от изысканного. 

Я непроизвольно начинаю смеяться. Поймав мой смех, она тут же подключается. Умение Пэлтроу быть одновременно язвительной и смешной, праведной, но при этом сдержанной, действительно впечатляет. Слушай, говорю я, всё не так плохо. В книге еще утверждается, что именно ты изобрела «гостинг». И это, вообще‑то, довольно круто.

«О, так это круто. Я не знала. Правда?» Да. Если тебе кто‑то надоел — возлюбленный, друг, неважно, — значит, всё, «финито». Сообщения прочитаны. Полный игнор. «Ну хорошо, это я забираю», — говорит она, уводя взгляд куда‑то вдаль, и впервые за день одаривает меня той самой чарующе безумной улыбкой. Вы ее знаете. Иконическая, недосягаемая, та, что по‑настоящему живет только на большом экране.

В книге есть и обвинения, касающиеся повседневной работы Goop (медиабренд Гвинет Пэлтроу), на которые Гвинет хочет ответить, и к ним мы еще вернемся. Но сначала — главная новость о карьере. Впервые за десять с лишним лет актриса возвращается в большое кино (не супергеройское и не телевизионное). Если не считать Пеппер Поттс, роль, которая в последние годы сводилась к редким, но весьма выгодным появлениям второго плана (с каменным лицом между хромакеем Marvel и Железным человеком Роберта Дауни‑младшего), почти пятнадцать лет прошло с тех пор, как она по‑настоящему вкладывалась в кино. И, боже мой, что это за возвращение.

Возвращение на большой экран

В Рождество «Марти Великолепный» неторопливо вышел в мировой кинопрокат, неся в себе весь прищуренный, старомодный шик серьезного охотника за «Оскарами». Жанра, который сама Пэлтроу помогла сначала изобрести, а затем отточить в 1990‑х и 2000‑х — от «Влюбленного Шекспира» до «Талантливого мистера Рипли» и «Семейки Тененбаум». Можно ли это назвать камбэком? Выглядит более чем соблазнительно: режиссер Джош Сэфди, партнер по кадру в виде Тимоти Шаламе. Никаких случайных имен. И это, думаю, логично. Стоило мне позвонить в домофон, как ворота ее поместья распахнулись, открыв вид на несколько акров изумрудного газона, гравий, выверенный до совершенства — как в Провансе, деревья‑старожилы и большой дом с разбросанными по территории постройками из темного, кремнистого кирпича — настолько очаровательными, что у меня едва не навернулась слеза.

Пэлтроу, прекрасно понимая, насколько хорошо ей сейчас живется, с этим соглашается. «Муж на днях надо мной подшучивал. У нас есть приложение, где видно, кто где находится [из семьи]. И вот в среду он такой: “Приложение показывает, что ты дома с прошлого четверга”». Она смеется. «Я подумала: “Вау, это уже начинает выглядеть странно”».

Она выглядит (приготовьтесь к наблюдательному исследованию высшего уровня) просто потрясающе. На ней буквально старая белая рубашка и бежевые спортивные штаны, но эффект почему‑то гипнотический. «О боже, — закатывает она глаза. — Этой льняной рубашке лет десять. У нее загадочная предыстория». Загар оттенка, который можно описать только как «печенье миллионера», бросается в глаза. «О да, я всегда загорелая. Штаны — это The Great, маленький калифорнийский бренд. А вот это — винтажная мужская французская цепочка», — говорит она, показывая на россыпь золотых украшений на шее. «А это я купила себе сама, как подарок. Глаз от сглаза, для защиты». Работает? «Я купила его вчера. Потом скажу».

Немного защиты сейчас ей бы не помешало — она снова действующая кинозвезда. Впрочем, градус внимания вырос сам собой. На недавней Неделе моды в Милане Пэлтроу наделала шуму, появившись вместе с Деми Мур на показе первого проекта Демны Гвасалии в роли нового креативного директора Gucci — гипнотически гламурном показе с участием Мур и его дебютной коллекцией.

Тем временем Пэлтроу готовится к хладнокровному возвращению на красную дорожку — впервые за много лет. Люди взволнованы, говорю я. «О боже. Ну все, кроме меня», — отвечает она. Ну брось, ты же человек моды. «Я правда люблю моду, очень, — улыбается она. — Просто мне кажется, что сейчас она движется в каком‑то странном направлении. Так что я верну старую школу». Ого. То есть ты собираешься скорректировать курс красной дорожки, Гвинет? «Можешь себе представить?» — невозмутимо парирует она. «Вообще мой стиль почти не меняется. Я верю в хороший крой и определенную сдержанность, но всегда с небольшим поворотом. Понимаешь?»

Дети Пэлтроу уже разъехались по университетам — Эппл 21, Мозесу 19, — и она признает, что ей не помешало бы в чем‑нибудь раствориться, чтобы мягче войти в следующий этап жизни. К своему «ремеслу» она относится удивительно прямо. «Я в этом хороша. Мне нравятся отдельные его части, — говорит она об актерстве. — Это важная часть истории о том, кто я есть, но я не мечтаю об этом. Не фантазирую о ролях, которые мне еще не довелось сыграть». Она наклоняет голову, задумываясь: «Не знаю почему».

Сценарий «Марти Великолепного», рассказывающий о взлетах и падениях нью‑йоркского продавца обуви 1950‑х, ставшего международной звездой настольного тенниса, вызывал настоящий ажиотаж. И Брайан Лурд — ее друг и суперагент, возглавляющий CAA (известное американское агентство по работе с талантами в Лос‑Анджелесе — прим. ред.), — и ее брат Джейк, режиссер и сценарист, прочли его и решили, что роль, только вдумайтесь, холодной, отошедшей от дел кинозвезды Кей Рокуэлл, которую харизматичный герой Шаламе ловко укладывает в постель, идеально ей подойдет. Вот так.

«Мне был важен аристократический типаж, — говорит мне Сэфди о своем стремлении заполучить Пэлтроу. — Типаж человека, который был бы совершенно недосягаем для героя Тимми. В Гвинет это качество ощущалось особенно сильно — особенно для кого‑то вроде меня, выросшего на ее фильмах. По‑настоящему она была недосягаемой. Богиней».

Для художницы по костюмам Мияко Беллицци работа с Пэлтроу стала тем самым моментом «ущипните меня». «Гвинет сама по себе — уже часть истории моды, это у нее в крови», — объясняет она. Для роскошных ее костюмов Беллицци в основном опиралась на послевоенные коллекции Dior и Givenchy. «Марти Великолепный» во многом фильм о моде, и, по словам Беллицци, Пэлтроу в нем вновь «икона».

Сообщается, что бюджет картины составил около 50 миллионов фунтов, что делает фильм самым дорогим проектом в истории студии A24. Ставки высоки. Возможно, именно из‑за своей придирчивости. «У меня ужасное расстройство. Это даже не ОКР, а перфекционизм», — вздыхает она с мрачной серьезностью при нашей первой встрече — Пэлтроу часто воспринимают как человека контролирующего. На деле же она, кажется, получает большое удовольствие от того, что прислушивается к умным людям, а затем спокойно делает свое дело. Так, например, к моменту подписания контракта она почти ничего не знала о Шаламе. «Я впервые встретила его на примерке костюмов. Расспрашивала, пыталась его узнать», — вспоминает она.

Взлет Тимми прошел мимо тебя? «Я знаю! — смеется она. — Все надо мной смеются, потому что я вообще ничего не знаю. Я такая: “У тебя есть девушка?” А он: “Да”. Он упомянул, что у нее есть дети, и я такая: “Это так круто. Мне очень нравится такое слышать от молодого мужчины”.

По мере приближения премьеры нередко поднималась тема секса в фильме — в основном со стороны самой Пэлтроу. Закаленная в кузнице Голливуда 1990‑х, она, разумеется, была поражена появлением такой профессии, как координатор интимных сцен. Однако за несколько дней до нашей встречи она посмотрела фильм целиком и теперь говорит: «Когда мы это снимали, там было много возни, но в итоге всё получилось довольно… смотрибельно». Секс, по ее словам, «выполняет ровно ту функцию, ради которой он там есть»: «Я бы сказала, что природа отношений между Кей и Марти носит сугубо деловой, расчетливый характер. Они довольно холодные. Это не роман, а скорее сделка».

Сами съемки, впрочем, дались ей не так уж легко. Пэлтроу признается, что поначалу чувствовала себя «не в форме», а сцены в Нью‑Йорке и вовсе стали триггером. Одна камера — еще ничего. Две и больше — а в этом случае за ней и Шаламе по улицам следовали десятки папарацци — и она просто не выдерживает. «У меня ПТСР», — говорит она, имея в виду тот объем фотографий, которым насыщена ее жизнь и карьера последние тридцать лет. «Сейчас, если я участвую в фотосессии и там еще, скажем, снимают бэкстейдж‑видео, я сразу думаю: “Извините, не хочу быть грубой, но я не могу”».

И всё же у этой истории были свои плюсы — по крайней мере, как триумф в качестве мамы. «О боже, все мои чаты мамочек просто взорвались», — смеется она, вспоминая день, когда снимки, на которых они с Шаламе страстно целуются в образах своих персонажей, почти в реальном времени разлетелись по интернету. Какое было настроение? «Все писали: “Да, Гвинет, давай!”» Она тепло хихикает. «А я такая: “Ребята, успокойтесь”», — добавляет она поспешно, хотя нельзя не заметить улыбку в духе «а я всё еще могу», едва тронувшую уголки ее губ.

И, черт возьми, да — она «всё еще может». Сегодня, особенно среди зумеров, Пэлтроу принято чествовать почти как спортивную легенду с залом славы за плечами, только вместо медалей — мужчины. В центре этого мифа по‑прежнему ее бывшие возлюбленные Брэд Питт и Бен Аффлек, а также экс‑супруг Крис Мартин. Когда некоторое время назад она появилась в подкасте Call Her Daddy, то вполне охотно поддержала дискуссию о достоинствах первых двух (Бен, по ее словам, был более «технически подкованным» любовником, хотя у каждого имелись свои сильные стороны). Вообще, у более молодой аудитории отношения с Пэлтроу куда менее сложные, чем у ее ровесников. «Я ее обожаю!» — так отреагировал не один сотрудник Vogue лет двадцати с небольшим, когда я сказал, что еду брать у нее интервью.

Медиабренд на границе экологичности и токсичности

Примечательно и то, что история с «токсичным боссом», похоже, не приживается. Книга Оделл не стала спусковым крючком для лавины разоблачений, при том что в ней и приводились довольно острые анонимные обвинения: будто Пэлтроу привлекала сотрудников к помощи по дому, настаивала на том, чтобы контролировать каждое решение, из‑за чего в рабочих процессах возникал хаос, а ее теплое отношение к персоналу могло резко сменяться холодностью — это потрясало людей и вызывало общий стресс.

Сама Пэлтроу категорически отказывается признавать, что у нее когда‑либо была плохая рабочая атмосфера. «Меня это задевает. Все эти разговоры про “токсичную культуру в Goop”. Это меня сводит с ума, потому что у нас такого никогда не было. Да, у нас случались пара действительно токсичных людей, и, возможно, из‑за моего страха конфронтации я не разобралась с этим достаточно быстро. Это, конечно, имеет эффект домино, и я полностью беру за это ответственность. Но в целом у нас очень здоровая культура. Правда, — говорит она с нажимом. — Это то, чем я невероятно горжусь и над чем очень много работала, и…»

Она на мгновение замолкает, будто прикидывая, как все это прозвучит. «Разумеется, я скажу: “Это не токсичная культура”», — она чуть собирается. Я осторожно замечаю, что у людей всё‑таки бывает разный опыт. «Конечно! Мы все живые люди, мы приходим на работу иногда с неразрешенными внутренними штуками, и они так или иначе вылезают. Плохой рабочий опыт может случиться где угодно. Но я могу гарантировать: если бы я прямо сейчас закинула тебя в офис Goop в Санта‑Монике, ты бы сказал: “Да вы вообще о чем?” Ты бы увидел невероятно вовлеченные, очень умные, по‑настоящему командные коллективы, которым интересно то, что они делают. Поэтому мне так не нравится вся эта история — она бьет по команде».

Прошлый год стал для Goop самым успешным по выручке за всю историю. Начавшись в 2008‑м как рассылка с личными рекомендациями Пэлтроу, бренд сегодня охватывает всё — от ресторанов в Лос‑Анджелесе до недавно перезапущенной линии одежды. Чувствуется, что ради большей прибыли и более спокойной жизни она постепенно отходит от эпохи нефритовых яиц, делая ставку на более масштабируемые направления вроде бьюти и моды, хотя элемент странности по‑прежнему остается частью ДНК бренда. Одно из недавних пополнений Goop — раздел Find Online, где команда отыскивает штучные находки: например, переработанный кашемир калифорнийского бренда West Channel Rd. «Или просто забавные вещи, — добавляет Пэлтроу, — вроде моего портсигара 1990 года с инициалами».

Стадия №5: Принятие

Я давно хотел спросить, когда она в последний раз курила. В свое время это было почти легендой: сочетая предельную крутость с железной волей, она, будучи молодой матерью, выходила в конец сада и позволяла себе одну‑единственную сигарету в неделю. «Да, — подтверждает она с торжественной серьезностью. — Это было божественно». Когда была последняя? «О, к сожалению, я прекрасно ее помню. Это было в ночь нашей свадьбы, семь лет назад. Мы как раз оформляли документы, я делала страховку жизни, и там было указано, что если со мной что‑то случится и выяснится, что я курила хотя бы одну сигарету, страховка аннулируется. А для меня честность и целостность — превыше всего. Так что я больше не курила ни разу». Ну, наверное, так даже лучше. «Но я все равно скучаю, — признается она. — Я говорила Брэду: может, когда мне будет 85, я снова начну. Вот это было бы круто».

На волне откровенности я спрашиваю, когда она в последний раз по‑настоящему напивалась. «Ох, это было так давно. Кажется, на мой сорок третий день рождения. Брэд устроил для меня ужин в Нью‑Йорке, пришли мои школьные друзья, Кэмерон Диаз — одна из моих лучших подруг, и ее муж Бенджи. Мы отлично поели в китайском ресторане, а потом кто‑то предложил пойти танцевать. Я пила шоты и была просто в хлам. А на следующее утро у меня была встреча — и я ее никогда не забуду. Я такая: “Вы не возражаете, если я на секундочку?” — пошла в туалет, меня вырвало, и я вернулась обратно. Вот это был последний раз».

Фастфуд? «О, вчера вечером, — отвечает она. — Ко мне зашла подруга, и я съела Oreo в шоколаде. Это самые что ни на есть трансжиры. Сплошные растительные масла. Но иногда так важно позволять себе такие желания. Я это обожаю». Пятьдесят лет многое в ней смягчили. «Думаю, всё дело в балансе. Уходить слишком резко в любую сторону — никогда не полезно».

«Когда у моего папы был рак, я стала очень строго придерживаться макробиотической диеты — надеялась, что так, косвенно, смогу подтолкнуть его к более здоровому питанию или даже как‑то помочь ему выздороветь. Этого не случилось».

Обычный день Пэлтроу, пожалуй, выглядит примерно так, как вы его и представляете. Она просыпается около шести утра, но не сразу встает. «Мы с Брэдом всегда сначала обнимаемся, настраиваемся на день. Потом я спускаюсь вниз и пью кофе». С жирными «свежими» сливками? «Я не могу их найти здесь!» — восклицает она, искренне возмущенная. Дальше — как по расписанию: тренировки три раза в неделю и «тяжелый пилатес на реформере» еще дважды, «потому что моим костям нужна нагрузка». Если получается, она заходит в сауну и погружается в холодную воду: «Когда могу это вынести. Брэд отлично ныряет». К этому моменту уже вовсю летят письма и звонки в зуме, но она успевает выпить протеиновый смузи (опять же — ради костей, хотя от него ее иногда «подташнивает») и пообедать с семьей — чаще всего это салат и какая‑нибудь рыба. Сегодня у нее еще онлайн‑примерки и запись подкаста, ну а потом отпуск: на пару недель она летит в Италию. Так что «до ужина все в режиме “вперед‑вперед‑вперед”, а потом я просто выброшу свой гребаный компьютер в Атлантический океан».

Она сияет. Пэлтроу нравится ее жизнь (кто бы сомневался), она любит своих детей, мужа, пасынков. Если «Марти Великолепный» принесет ей номинацию на «Оскар» — отлично. Если нет — ничего страшного. То же и с Goop: если проект продолжит приносить прибыль и радость, она будет довольна, хотя ей, конечно, хотелось бы большего уважения — за то, что она первой уловила и запустила в мейнстрим множество ЗОЖ‑трендов и параллельно выстроила бизнес с девятизначным оборотом, слишком часто становясь при этом объектом насмешек.

Показательно, что, размышляя о своей удаче, она в первую очередь думает не о кино и не о предпринимательстве: «Я правда чувствую, что сейчас в мире какая‑то странная энергия, и мне хочется как можно больше от нее отключаться. Дома мне спокойно. Если рядом еще и дети носятся — вообще счастье. Но больше всего я чувствую себя невероятно везучей из‑за моего брака: из‑за той дружбы, партнерства и этого ощущения определенности. Я могу просто быть с ним в самых простых условиях — и мне будет абсолютно достаточно».

На своем идеальном диване, в своей идеальной рубашке Пэлтроу откидывается назад и, говоря о том, чем она по‑настоящему гордится, называет одним из главных достижений открытость, с которой они с Мартином пережили развод и сохранили хорошие отношения — то самое «осознанное расставание», ставшее частью поп‑культурного фольклора. Конечно, идея о том, что она якобы «разводится лучше всех», поначалу многих раздражала. «Вокруг разводов всегда много боли. Это тяжелая тема. Думаю, люди злились, потому что слышали в этом: “Значит, мы сделали неправильно” или “Мои родители сделали неправильно” — и я это понимаю. Но на самом деле всё было иначе: у нас было так много друзей, которые сильно пострадали из‑за разводов, что мы просто хотели попробовать пройти этот путь как‑то иначе».

Спустя десять лет попытка осознанно прожить расставание уже кажется совершенно не скандальной. Любите вы ее или нет, Пэлтроу тут действительно есть за что поставить галочку. «Я до сих пор очень горжусь тем, что мы так сделали и что продолжаем так жить. Вы не представляете, сколько людей подходят ко мне и благодарят за это — за то, что появился какой‑то рабочий шаблон. Мне кажется, об этом вообще нужна книга, потому что все это рождалось методом проб и ошибок». Она снова улыбается — на этот раз не так уж издалека — и выдает финальный совет в духе Гвинет: «Мы многое просрали и многое сделали правильно».