Везет тому, кто везет?

«Не стоит упрямо держаться за одну‑единственную мечту: иногда жизнь предлагает вариант получше». Джан Яман не до конца верит в концепцию «sliding doors», которая гласит, что незначительное, случайное событие (как втиснуться в закрывающиеся двери) меняет всю дальнейшую судьбу человека, показывая два параллельных сценария жизни. Да, повороты судьбы нужно принимать, но он не считает их случайностью.

«Я не из тех, кто полагается на удачу. Я полагаюсь на учебу, дисциплину, на жертвы, которые приходится приносить. Настоящая свобода приходит только так», — говорит он, сидя на диване в вилле под Римом, за кулисами этой съемки. Спокойно, без нажима, с уверенностью человека, который научился себя понимать.

Ему тридцать шесть. Он родился в Стамбуле и превратился в глобальный феномен — из‑за него в аэропортах собираются толпы, а в городах перекрывают улицы. Он мог бы пойти по совсем другим дорогам: стать спортсменом, юристом по международному праву, главной звездой турецких сериалов. Он улыбается той особой улыбкой, с какой мы обычно смотрим на версии себя, которыми так и не стали.

«Можно я приведу пример? — продолжает он. — Я всегда мечтал быть футболистом, и, если честно, до сих пор об этом думаю. Но я трезво оцениваю свои ограничения: мое тело легко получает травмы. Я крупный, вешу сто килограммов, а футболисты обычно максимум семьдесят. Если бы я зациклился на футболе, сегодня, возможно, играл бы в какой‑нибудь низшей лиге и был бы посредственным игроком. А жизнь — или Бог, или судьба — удивила меня другим путем».

Теперь в жизни Ямана новый поворот. После более чем пяти лет ожидания и изнурительной подготовки он готов примерить на себя образ Сандокана — в масштабном международном сериале, который Lux Vide снимает совместно с Rai Fiction. Премьера состоялась 1 декабря. Роль, способная снова изменить всё. 

Но есть нюанс: его Сандокан — совсем не тот, которого мы помним. Это современная версия героя: мягкий, эмоциональный, сложный, не боящийся собственной уязвимости. Пират с сердцем. Мужчина, который куда сильнее, чем можно было ожидать, напоминает самого Джана Ямана. Он признается в этом на этих страницах — почти через силу, ведь рассказывать о себе он не любит.

Перемотаем пленку назад. Какое у вас самое раннее детское воспоминание?

У меня есть фотография: мне год, и в руках у меня расческа. Дедушка всегда носил ее в кармане и отдал мне — как игрушку. Мама говорит, что я много плакал, и эта расческа была единственным, что меня успокаивало. Я был очень беспокойным, но никогда не хулиганил: если мне спокойно что‑то объясняли, я понимал и больше не ошибался. Однажды я рвал листья с растений — мама сказала, что это живые существа. С тех пор я больше так не делал. Уже тогда мне было важно понимать логику вещей.

Когда вы родились, ваши родители были совсем молодыми.

Маме было 22, папе — 27. Я единственный ребенок. Они расстались, когда мне было пять, поэтому я не помню их вместе. Но они остались друзьями, и мое детство было спокойным. Я всегда чувствовал любовь, мне никогда ничего не недоставало. Мы жили на окраине Стамбула, на двенадцатом этаже жилого комплекса с видом на небольшой лес. Там были футбольные и баскетбольные площадки.

Вы с детства увлекались спортом?

Первый подарок отца — футбольный мяч. Он и мои дяди играли в футбол, один из них даже тренировал «Бешикташ». А вот мама делала ставку на учебу. Уже в начальной школе я знал английский. Я выбрал итальянскую школу — туда принимали всего 80 учеников в год, и я очень хотел быть среди них. В старших классах я понял, что языки могут открывать огромные двери. Меня отобрали в число 36 лучших турецких студентов для программы обмена в США: год я жил в американской семье. А потом поступил на юридический факультет.

Почему именно юриспруденция?

Так посоветовал отец, а я всегда к нему прислушивался. Я мечтал стать международным адвокатом. Актерство появилось в моей жизни случайно. После окончания университета я устроился в юридическую фирму: по двенадцать часов в день за компьютером. Это было не мое — мне нужно движение. Я впал в депрессию. И тут вспомнил, что в университете нам советовали курсы актерского мастерства, чтобы лучше владеть языком тела. Я записался, потом начал брать частные уроки. Думал, что это просто хобби. А потом начались кастинги.

Помните самый первый?

Да, с женщиной‑режиссером. Она сказала, что я слишком ухоженный, слишком накачанный, слишком красивый для роли. Попросила меня «испортить» внешность — похудеть. Я это сделал. На втором кастинге она сказала: «Вот теперь идеально». С тех пор я больше ни разу не ходил на пробы. В Турции, если сериал выстреливает, ты становишься звездой уже после двух серий.

Как устроена турецкая телевизионная индустрия?

Очень жестко. Рабочий день — 16–18 часов: спишь четыре часа и снова на площадку. Каждую неделю снимаешь серии по 150 минут — становишься настоящей боевой машиной. Это дарвиновская система: кто не выдерживает, тот исчезает, кто остается — закаляется. Тогда я был молодым и дерзким. После «Ранней пташки», которую показали и в Италии, я поехал в отпуск в Неаполь с отцом. Был 2019 год. У отеля, на набережной, жизнь просто остановилась — на семь дней. Фанаты не расходились даже ночью. Мы выходили с отцом и по пять часов подряд фотографировались. Отпуск превратился в бесконечную автограф‑сессию (смеется). Тогда я по‑настоящему понял, насколько меня любят.

Именно тогда вы решили переехать в Италию?

Я приехал сюда ради роли Сандокана пять лет назад. Потом началась пандемия, и я остался в Риме. Сериал отложили, зато я снялся в двух проектах — «Фиолетовый как море» и «Эль Турко». Вся эта подготовка (верховая езда, сценический бой) в итоге пригодилась для «Сандокана». Съемки длились всего четыре месяца, и единственный способ уложиться — прийти абсолютно готовым. Это роль, которая выпадает раз в жизни. Надеюсь, я справился.

Вы ориентировались на Сандокана в исполнении Кабира Беди?

Мы никогда не встречались. С большим уважением скажу: я прочитал все романы Сальгари и посмотрел старые экранизации, но мне хотелось создать подлинного персонажа. Когда я играю, я черпаю вдохновение из разных источников, но никогда никого не копирую. Мой Сандокан — немного аскет, немного пророк, немного спаситель своего народа.

При упоминании «тигра Малайзии» вы узнаете себя?

Сегодня модно говорить: «я чувствую себя львом» или набивать это животное на всю спину. Но для меня это чистый штамп — эта идея сильного мужчины, который обязательно должен ассоциировать себя с хищником. Мне это кажется банальным. Сандокана можно назвать «тигром» разве что из‑за его физической ловкости, но при этом у него есть уязвимость.

Как вам кажется, в 2025 году мы окончательно отказались от модели «альфа‑самца»?

Я никогда особо не углублялся в эти дискуссии, но знаю, что сейчас говорят еще и о «сигма‑мужчине». Это человек, который не вступает в бессмысленные соревнования, которому не нужно постоянно доказывать свою силу, который заново открыл для себя нежность.

А что насчет самого Джана Ямана?

В этом я похож на Сандокана. Я понимаю: со стороны могу выглядеть как типичный альфа‑самец. Но в реальности я его полная противоположность. Мне не нужно ничего доказывать, я не живу в режиме конкуренции или агрессии. Гораздо больше меня интересуют спокойствие и доброта.

Как вы относитесь к собственной красоте?

Я об этом почти не думаю. Да, я использую ее в профессии — свою первую работу я получил именно благодаря внешности. Но я не доверяю красоте: в реальной жизни то, что я делаю, никак от нее не зависит. Если бы я позволил всему крутиться вокруг этого, это стало бы проблемой. Я тренируюсь каждый день из‑за дисциплины. Более того, иногда красота может даже мешать.

В каком смысле?

В Турции я начинал с романтических комедий. До 29–30 лет я не мог играть ничего другого, хотя внутри знал, что способен на большее. С этим сталкиваются и многие американские актеры: Мэттью Макконахи рассказывал, что отказался от гонорара в 14 миллионов долларов за ромком, лишь бы сменить амплуа — и вскоре появился «Далласский клуб покупателей». На последнем Венецианском фестивале Дуэйн Джонсон говорил, что долгие годы его воспринимали исключительно через призму физической формы. 

Я рискнул: уехал из Турции, перебрался в Италию в поисках другой карьеры — и в итоге пришел Сандокан. Сейчас я снимаюсь в экшен‑сериале в Испании. Я мечтаю о будущем в духе Джеймса Бонда, но понимаю: если открываются новые двери, значит, я действительно много и серьезно работал. Свобода рождается из смелости, но и из знания.

Что для вас успех?

Вопрос сложный. Если ты представляешь собой ценность, если тебе есть что дать другим, успех приходит сам. Режиссер «Сандокана» Ян Микелини сказал мне фразу, которую я сделал своей: «Мы отвечаем только за настоящее». Сегодня ты делаешь то, что должен, завтра — то, что будет нужно завтра. Если так жить, жизнь обязательно подбрасывает сюрпризы: главное — суметь их заметить. Моя философия проста: ждать, но быть готовым.

А когда приходит успех, он что‑то меняет?

Я тот же человек, что и двадцать лет назад. Но мы все обязаны развиваться — перемен не нужно бояться. Скоро выйдет «Сандокан»: сериал покажут в Америке, в Англии, возможно, появятся новые поклонники. Жизнь, конечно, изменится — каждая работа уводит тебя в новую сторону. Но моя суть — нет, она не меняется. Я вырос в семье, где было много любви, у меня крепкий фундамент. У меня нет детских травм, которые нужно компенсировать успехом.

Как вы сегодня защищаете себя от такой масштабной публичности?

Разделение между публичным и личным — это жертва, на которую идут все известные люди, не только я. Мне, возможно, чуть проще, потому что я всегда любил одиночество. Я умею быть один, умею себя занять, у меня много увлечений. Для меня одиночество — это награда.

Какая она — любовь в 36 лет?

Безумства двадцатилетних уже не повторяешь. Ты растешь, становишься другим человеком. Сейчас я ищу простоту, дом, спокойствие. В любви важно то, как вы уживаетесь в четырех стенах: если ты можешь провести с человеком три месяца, не выходя из дома, и каждый день смеяться — значит, это твой человек.

Хотели бы вы иметь детей?

В этом году я думал об этом чаще обычного. Но моя жизнь сейчас очень сложная: я постоянно в разъездах, живу на съемочных площадках. Сейчас я в Испании, потом возвращаюсь в Рим. Найти опору трудно — как и найти женщину, готовую выдерживать такой ритм. Иногда люди любят друг друга, но живут в разных городах.

Вам нравится жить в Риме?

Я живу здесь уже пять лет. Для меня важен не город, а дом — и в любом месте я умею сделать пространство домом. После жизни в отелях я поселился рядом с Колизеем, но это было ошибкой: слишком много внимания. В 30 лет мне нравилась эта безумная энергия, ощущение, что я завоевываю новый мир. Сейчас я ищу тишину. Я живу в более уединенном районе, никто не знает мой адрес. Не потому, что я не люблю своих фанатов (я их очень люблю), а чтобы защитить себя. То, что я турок, мне помогло: мы практичные люди, быстро адаптируемся. И в этом итальянцы и турки очень похожи.

Какие у вас сейчас отношения с родителями?

Мой отец живет в Бодруме с моим дядей, он любит одиночество — как и я. Мама теперь тоже там: она вышла на пенсию, увлеклась танго. Она стала в этом настолько хороша, что организует фестивали, и многие мои поклонницы становятся ее ученицами. У нее есть кошки. Мы далеко друг от друга, но всегда рядом сердцем.

Чем вы гордитесь больше всего?

Своей работой, своей семьей. Я вообще горжусь всем — даже своим знаком зодиака, я Скорпион. Гордость — это выбор: не жаловаться, не играть в жертву. Я всегда стараюсь видеть светлую сторону, даже в жертвах.

И напоследок спрошу напрямую: ваше последнее большое интервью было четыре года назад — тоже для Vanity Fair. После этого вы почти не говорили с прессой. Что вас останавливает?

Даже если я кажусь уверенным в себе, интервью меня тревожат. Говорить о себе в эпоху, когда любые слова вырывают из контекста, — очень сложно. Со мной бывало, что фразы обрезали, использовали против меня. Так ты учишься защищаться. Я решил говорить меньше и позволить моей работе говорить за меня. Как говорят футболисты: отвечу на поле.